Стрелков без купюр. Интервью с командиром

1202strelkov-navigatop-1

Москва — Киев, Декабрь 01 (ПолитНавигатор, Александр Чаленко)  — «ПолитНавигатор» публикует интервью с экс-министром обороны ДНР Игорем Стрелковым. Его записал журналист Александр Чаленко для агентства «Россия сегодня», однако там оно вышло не в полном варианте.

В ходе беседы Игорь Иванович рассказал, что собой представляет война в Новороссии, а также, надо ли считаться с мирным населением в ходе боев, почему бы он не стал бы брать донецкий аэропорт, о своем военном опыте, отношении с Александром Захарченко и Александром Ходаковским, о плюсах и минусах украинской армии.

…В Стрелкове сосуществуют две ипостаси: «бога войны Вотана» и «обычного русского интеллигента».

Когда видишь его в первой ипостаси, то понимаешь, что означает на деле принцип любой западной демократической системы – гражданские должны контролировать военных.

Просто он производит впечатление человека, который пошлет тебя на расстрел, не задумываясь, и не будет считаться с жертвами среди мирного населения, если надо достигнуть военной цели. Очень суров. Непроницаемый взгляд.

Когда он «выходит из образа», то становится обычным русским интеллигентом: шутит, иронизирует, смеется, рассказывает анекдоты, но при этом раздражителен. В общем, такой же, как и мы все.

Стрелков сочетает в себе флегматика и холерика. Очень странное сочетание.

Никаких начальственных привычек. Когда мы пришли к нему в кабинет с Рубеном Сергеевым, внуком первого премьер-министра Донецко-Криворожской Республики Артема, он сам сходил в соседний кабинет за стульями, хотя спокойно мог бы поручить это сделать своим подчиненным. Когда мы выпили чай и съели какую-то сдобу, он, опять же, вместо того, чтобы попросить помощников прибрать на столе, сам собрал чашки и тарелки, и вынес их из кабинета.

У Стрелкова банальная внешность. Такие на улице незаметны, на них не обращают внимания. Среднего роста, узкоплеч, тонкая шея. В одежде аскетичен и прост. Никаких дизайнерских наворотов. Одет в какой-то костюм «советского покроя». Тонкий галстук.

Хорошо образован. Хорошо говорит. Четкие формулировки. Дает хорошие и информативные интервью. Откровенен. Жаль, что при редактировании этого интервью его пресс-службой исчезли очень интересные фрагменты, но, тем не менее, и в отредактированном виде наш разговор получился интересным.

стрё.jpg

Александр Чаленко: Насколько я знаю, в Новороссии степь и тепловизоры сделали невозможным бои с применением стрелкового оружия. Воюющим сторонам невозможно из-за этого подойти на близкое расстояние друг к другу. Поэтому эта война – это война артиллерии. Что вы по этому поводу думаете?

Игорь Стрелков: За пределами городских агломераций, которых очень много в Донецкой республике, местность очень сильно изрезана: большое количество оврагов, высот, перелесков, низин, заросших кустарниками. Очень много шахт и терриконов, которые делают место закрытым.

Сейчас идет позиционная война, где боестолкновений с применением стрелкового оружия почти нет, идет война артиллерии.

Александр Чаленко: Мне говорили, что эта война в городской агломерации, потому что в центре Донбасса, выезжая из одного города, ты практически сразу попадаешь в другой. При этом там живет мирное население…

Игорь Стрелков: …поймите, война есть война. И в этой войне необходимо добиваться победы. Тот, кто заранее будет подлаживаться под  интересы мирного населения в ущерб военным интересам, тот не сможет победить. К сожалению, это так.

Население страдало и будет страдать,  пока идет война. Чем война скорее закончится, тем скорее  прекратятся страдания мирного населения.

В остальном же тактика малых групп.

Александр Чаленко: А что это такое? Разъясните, пожалуйста.

Игорь Стрелков: Понимаете, в военной истории, в военной теории есть понятие основная тактическая единица, которая должна выполнять определенные тактические задачи.  Чем больше развивается военное дело,  чем больше совершенствуется военная техника, растет огневая мощь подразделений, тем меньше становятся тактические подразделения.

Условно говоря, если те же самые задачи во время Первой Мировой войны мог решить батальон со своей огневой мощью, те же самые задачи во время во время Великой Отечественной могли решать уже роты. Сейчас же такие же задачи могут решать взводы.

В данном случае количество вооружений и их качество, например, скорострельность, стали таковыми, что плотность огня, которую может создать современный взвод,   превышает ту плотность, которую мог создать батальон времен Первой Мировой. Или, по крайней мере, сравняться с ним.

Соответственно большие массы людей становятся только большими мишенями, что собственно демонстрировалось под Славянском, под Донецком, где намного превосходящие нас по численности и техническому оснащению подразделения украинской армии ничего с нами толком сделать не могли и только несли большие потери.  За счет своей скученности, за счет того, что передвигались большими массами, большими массами техники, а мы использовали это. Использовали тактику малых групп – подразделение до взвода численностью и меньше.  Они нащупывали противника, сковывали его и вызывали на него огонь наших артиллерии и минометов.   За счет этого противник нес очень большие потери при относительно небольших наших потерях.

И в то же время, чем меньше подразделение, тем по нему тяжелее попасть, особенно в условиях городской застройки. Противник обладал над нами огромным преимуществом в технике. Но это превосходство он не мог реализовать, потому что получалась стрельба из пушки по воробьям. Бесполезно применять дивизион «Градов» против рассредоточенного отделения пехоты. Кого-то, может быть, и заденет, но КПД будет крайне низким.

Александр Чаленко: Вот сейчас в Донецке не могут взять аэропорт. В чем проблема? Почему так долго идут бои? Вот что бы сделал Игорь Стрелков, чтобы взять полностью под контроль донецкий аэропорт?

Игорь Стрелков: Я бы не стал его штурмовать вообще.

Александр Чаленко: Почему?

Игорь Стрелков: А зачем?

Александр Чаленко: Потому что считалось, что до того, как ополченцы начали брать его под контроль, с территории аэропорта, а также из населенных пунктов Пески и Авдеевка по Донецку велся артиллерийский огонь.

Игорь Стрелков: Ну вы себе представляете карту? когда вы манипулируете такими названиями, как Авдеевка, Пески, аэропорт, вы себе не представляете связь. Авдеевка достаточно крупный город с пятидесятитысячным населением. Пески тоже достаточно большой населенный пункт. Это поселок городского типа, примыкающий к городу.  Аэропорт расположен между ними на достаточно большом расстоянии.  Это не одна агломерация.

Я повторяю, артиллерия не может находиться одновременно в аэропорту, Песках и в Авдеевке. Либо она находится там, либо там.

Александр Чаленко: В аэропорту находилась артиллерия?

Игорь Стрелков: Там находились корректировщики. А артиллерия действительно находилась в районе Песок и Авдеевки. Так вот, для того, чтобы взять аэропорт, надо было всего лишь навсего уничтожить эту артиллерию. Объект же для атаки был выбран по формальному признаку людьми, которые вообще ничего не понимают в военном искусстве, тут была борьба не с причиной, а со следствием. Для того, чтобы взять аэропорт, надо было устранить причину, предварительно уничтожить артиллерийские позиции в Песках и в Авдеевке. Тогда аэропорт можно было взять без какой-либо сложности.

А так мы имеем ситуацию, когда все пехотные атаки на аэропорт  отражаются артиллерией, которая находится вне зоны досягаемости.

Александр Чаленко: Хорошо, а почему это не понятно тем, кто занимается планированием этих операций?

Игорь Стрелков: Давайте, будем так говорить, что по уровню военных знаний и планированию операций эти люди не сильно отличаются от вас.

Александр Чаленко: А Моторола?

Игорь Стрелков: Моторола хороший боец. Прекрасный командир на уровне до взвода. Какую ему задачу ставят, такую задачу он и выполняет. В данном случае мы имеем дело со стратегическим решением, с теми, кто бросил Моторолу и Гиви на аэропорт, взятие которого определили в качестве основной задачи. Кто это определил, я не знаю. Я отсутствовал в то время.  Для меня сразу было ясно, что это негодный объект. Атака на аэропорт не только не нужна, она и вредна, поскольку в результате нее оказались потрепанными и понесли серьезные потери лучшие подразделения бывшей Славянской бригады. Причем, без какого-либо смысла.

Вы поймите, как только они начинают атаку, так противник вызывает артиллерийский огонь.

Александр Чаленко: Правильно ли я понимаю, что эта задача решаема?

Игорь Стрелков: Да, эта задача решаема, но не пехотными подразделениями. Надо было действовать при поддержке бронетехники. Но поскольку всю бронетехнику у Славянской бригады забрал в «Оплот» Захарченко, он ею и распоряжался.

Александр Чаленко: Многие ваши критики говорят о том, что Стрелков – это всего лишь подполковник ФСБ, поэтому у него нет никакого опыта планирования армейских операций. Что вы на это ответите?

Игорь Стрелков: Я действительно полковник ФСБ, поэтому спокойно отношусь, а вообще не советую вам военного называть на звание ниже, чем он есть. Для военного, звания имеют большую ценность, чем для гражданских людей. Собственно на этом построена военная иерархия.

Мне, конечно, было сложно руководить подразделениями и частями, когда армия выросла, когда в ней было несколько тысяч человек, а фронт уже растягивался на десятки тысяч километров.  Естественно, сплошного фронта мы не могли создать с такими небольшими силами.

Александр Чаленко: А у вас есть армейский опыт руководства такими подразделениями? 

Игорь Стрелков: У меня нет такого опыта, был опыт командира небольших подразделений, но приходилось планировать спецоперации с количеством участников в 80-100 человек. Я был оперативником по линии борьбы с терроризмом в Чечне. Мне приходилось участвовать во многих операциях, но непосредственно руководить – нет. Максимум, чем мне приходилось командовать, это  сводная оперативная группа численностью 150 человек в течение пару месяцев в 2005 году.

И опять же скомплектованные подразделения мне в строевом отношении не подчинялись, а только в оперативном. Я им только ставил задачи, которые они сами планировали и выполняли. Сейчас, я зачастую не совсем понимал, как организовать ту или иную операцию, но зато четко понимал, чего хочу достичь в этой операции.

То есть, я ставил цели и задачи, которые были выполнимы, и они выполнялись. И благодаря этому удалось практически сорвать все замыслы противника, которые были нацелены на наше окружение, разгром и уничтожение.

Мне очень сильно не хватало начальника штаба, который бы мог расписать то, что я хочу.  Собственно говоря, все армейские командиры большого звена делятся на две категории: начальники и начальники штабов. Командир принимает решение, а начальник штаба его разрабатывает, то есть расписывает, раскладывает. Работа обоих совершенно необходима. Далеко не всегда хороший начальник штаба может хорошо командовать войсками. И наоборот. Например, о Жукове в одной из его характеристик говорили, что великолепный строевой командир, но терпеть не может штабной работы.  Я себя, конечно, с Жуковым не сравниваю, но тоже, если честно, не люблю штабной работы. Более того, не умею ее делать. Зато хорошо понимаю суть добровольческой, партизанской борьбы. Я знал качество всех своих подразделений,  что они могут, и что они не могут.

Наша армия на тот момент была партизанской. Во многом она и сейчас остается такой. Это не регулярная армия.

Александр Чаленко: А в чем их различия?

Игорь Стрелков: Они с одной стороны  намного более инициативны, чем обычная армия. С другой стороны, у них слабее дисциплина. Они решают задачи, которые регулярная армия решает с трудом. Например, быстро перемещаться, маневрировать, действовать на местности без обоза и снабжения. В этом положительные качества партизанской армии.

Но с другой стороны, они не любят сидеть в окопах, не любят сидеть в обороне, имеется в виду в плохих условиях.  Ими сложно руководить тем, кому они не доверяют.

Сейчас, когда идет строительство регулярных армий Донецкой и Луганской республик, на мой взгляд, совершается серьезная ошибка.  Когда уже сложившиеся подразделения расформировывают, переливают из одного в другое. Этим рассчитывают добиться дисциплины и подчинения лицам, которые назначены формально. Но армия-то по своей сути осталась добровольческой. Там нет мобилизованных. И упорядочивание без учета этой специфики, без учета уже сложившихся традиций, наносит серьезный ущерб, потому что люди лишаются мотивации. Они не верят своим командирам, тем, кого они не знают.

Александр Чаленко: Вот, когда я был недавно в Донецке, то поговорил там с бойцами из вашей Славянской бригады. Я спросил у них, кто для вас Игорь Стрелков. Они мне ответили, что он нам отец родной. Они ждут вашего возвращения. А вот от других бойцов я узнал, что двести человек из вашей бригады после прихода в Донецк перешли от вас в бригаду «Восток».  Они вроде были из Краматорска. Почему они ушли от вас?

Игорь Стрелков: Вы знаете, это классический случай того, когда журналист пользуется информацией агентства ОБС.  «Одна баба сказала».

Александр Чаленко: То есть, такого случая не было?

Игорь Стрелков: Двухсот человек от меня не ушло. Перешла в «Восток» одна минометная батарея в момент кризиса под Шахтерском. Потом минометы нам отдали, а бойцы остались в «Востоке»,  их отправляли на Шахтерск, поддерживать батальон «Царя» (позывной одного из командиров Славянской бригады, ставшего после отставки Стрелкова министром обороны – прим. авт.), который в это время вел бои в Шахтерске.

С чего-то у них возникло убеждение, что мы оставляем  Донецк.  Они слышали, что Ходаковский поклялся защищать Донецк до последней капли крови.  Они решили, что переходят к нему, потому что он точно не отступит.

Александр Чаленко: Они местные были.

Игорь Стрелков: Ну, да, а у нас бригада на 90% была из местных. В общем, это конкретный пример того, какие бывают слухи.

Из Краматорска подразделения уехали по указанию своих командиров, думая, что они выполняют мой приказ, а часть комендантской роты уехала в Изварино и там уже держала коридор. Я соответственно думал, что они все поголовно дезертиры. Потом я узнал, что их, оказывается, ввели в заблуждение их командиры, которые потом все оказались на территории России.  Вот этот…

Александр Чаленко: Бабай?

Игорь Стрелков: Бабай. Вот это анекдотический персонаж в значительной степени. Но это же, особенности партизанской войны: постоянные мятежи и бунты…

Александр Чаленко: А почему у вас не сложились отношения с другими командирами ополчения – ни с Захарченко, ни с Ходаковским? Я даже помню, что ваши соратники писали, что они хотят сдать Донецк …

Игорь Стрелков: На каждый роток не накинешь платок. Мои соратники могут говорить все, что угодно. Я же ничего  подобного не говорил. Но было похоже на то, что город действительно мог быть сдан.

Поймите правильно, когда Славянская бригада вступила на территорию Донецка, вся рваная, грязная, только что из окопов… люди несколько месяцев вели боевые действия, непрерывные обстрелы каждый день и каждую ночь. Вот они входят в Донецк. В Донецке сидит киевский мэр, которого никто не трогает. В Донецке абсолютно мирная жизнь. Украинские милиционеры с государственными кокардами стоят на дорогах.   А «Восток» с «Оплотом» стоят на блокпостах. Причем, баррикад нет. В город можно заехать. Техника зайдет и ее никто не остановит.  Донецк вообще не воевал и не собирался.

У меня сложилось четкое впечатление, что украинская сторона до нашего выхода из Славянска и не собиралась Донецк штурмовать, она рассчитывала, что он вернется к ним без боя.

Александр Чаленко: Все это ваши только впечатления, или у вас была точная информация, что Донецк Украине вернется без боя?

Игорь Стрелков: У меня не было никакой точной информации. Тем более, когда мне говорят, что я разменял Славянск на Донецк, то это полностью ошибочное мнение. Я выходил из Славянска не потому, что собирался занять Донецк. Более того, я очень не хотел ехать в Донецк, находящиеся там командиры воевали друг с другом. Мне не хотелось лезть в эту клоаку. Но я был вынужден это сделать.

Там действовала расколовшаяся на две части Русская православная армия. В каждой из частей было по 100-150 человек. Был «Оплот», был «Восток», были казачьи подразделения. Были безлеровцы. Была Шахтерская дивизия, батальон «Кальмиус». Никто никому не подчинялся и между собой не взаимодействовал. Кто-то из них участвовал в боевых действиях, а кто-то нет. И было небольшое подразделение, которое мне подчинялось.

Александр Чаленко: Вы сказали, что не хотели идти в Донецк, а куда в таком случае вы хотели направиться, когда вышли из Славянска?

Игорь Стрелков: Я имел в виду, что я не хотел прийти в Донецк, чтобы захватить власть. Я это имел в виду. Из Славянска мы ушли вынуждено, чтобы избегнуть разгрома. Мы уже реально находились в полном тактическом окружении.  Осталось последнее окошечко, последняя грунтовая дорога, которая была неудобной и простреливалась. Она могла захлопнуться в любой момент.

У нас практически не было артиллерийских боеприпасов. Не было мин к минометам. У нас было очень плохо с противотанковым оружием. К стрелковому оружию у нас еще были боеприпасы. Но проблема была в том, что противник против нас практически перестал использовать пехоту после боев под Ямполем, где они понесли очень большие потери.

Александр Чаленко: И началась война артиллерии.

Игорь Стрелков: Артиллерия и танки были эффективно применено против нас, потому что нам не было, что противопоставить.  Пока у нас были мины и снаряды, мы могли их как-то сдерживать. Но на момент выхода из Славянска у меня осталось 57 мин. У меня к этому моменту было два танка,  при этом даже не по одному боекомплекту на танк, где-то на два танка было 35 снарядов. Это не война. А у противника на Николаевском направление было до 100 бронеединиц, в том числе около 30 танков.  Против нас наступала полностью укомплектованная батальонно-тактическая группа со средствами усиления, с массированной артиллерийской поддержкой. И под Николаевкой они четко использовали тактику. Наши гранатометы не сработали, больше 20 штук.  Они просто загнали наших ополченцев в город и начали долбить артиллерией. Пятиэтажки были полностью разрушены.  Броня и артиллерия. Точно такая же ситуация могла сложиться и в Славянске. Учитывая превосходство противника, мы могли им нанести потери, только постоянно маневрируя. Как я вам уже говорил, тактика малых групп. Когда у нас было, где маневрировать, мы могли обороняться. В стационарной позиции, когда нас обложили минами, обложили колючей проволокой,  мы им наносить серьезных потерь не могли.

Александр Чаленко: Давайте развеем еще один миф агентства ОБС.  Я слышал от многих в Донецке такую претензию к вам: вы не уничтожили ваши военные склады, когда ушли из Славянска.

Игорь Стрелков: Я такой бред комментировать просто не могу.  Когда я уходил, у меня не оставалось ничего. На наш сводный артдивизион в 9 орудий осталось 6 снарядов.  Какие еще склады. Все, что мы получали по «военторгу», все, что нам удавалось достать еще из каких-то источников, у меня сразу шло в бой.

Склады были у Ходаковского и Захарченко. Мы у них периодически выпрашивали что-нибудь для нашей артиллерии и для наших танков.

Александр Чаленко: Давали вам?

Игорь Стрелков: Давали. Не мне, а командирам, которые по личным связям получали. Захарченко мне на первых порах подчинялся, пока его не назначили премьер-министром. А Ходаковский не подчинялся. Категорически не подчинялся. Он просто не входил ни в какой контакт.  А поскольку у меня были другие задачи, чем усмирять непокорных командиров… сидит и сидит, обороняет свой участок и обороняет. И, дай Бог, чтоб и дальше обороняли.

Александр Чаленко: Какие есть плюсы и минусы у украинской армии?

Игорь Стрелков: Устойчивы в обороне. Это те же самые русские солдаты. Они себя считают древними украми, украинцами или кем-то там. По сути, это русские люди. Они неприхотливы, готовы к лишениям. В общем, все качества русского солдата.  Других сильных сторон я у украинской армии не вижу.

Все остальное – это следствие 23 лет развала, такого же, как и у нас, помноженного на их ментальность. Их начальники …. вне всякой критики. Средний офицерский состав более-менее.

Александр Чаленко: Считается, что против вас в Славянске воевали частные военные компании. Было это или не было?

Игорь Стрелков: Сказать, что они воевали, я не могу…

Александр Чаленко: Но они там были?

Игорь Стрелков: Они там были.

Александр Чаленко: А какие? Польские? Американские?

Игорь Стрелков: Говорили, что поляки. Но говорили, что не только поляки. Опять же, когда непосредственно нет трупов с документами, то об этом можно говорить очень приблизительно. Почему я говорю, что на Карачуне сидели чевекашники, потому что было сообщение от жителей из Андреевки, из ближайшей деревни, куда они спускались в местный магазинчик.  Жители говорили, что это были поляки. Но они несли только службу по наблюдению и охране.  Обслуживали те же самые тепловизоры, охраняли штаб АТО и штабы подразделений, которые против нас действовали в Славянске. Но непосредственно, на первой линии, были они, не были… чтобы это было возможно доказать, необходимо было одержать серьезную военную победу, захватив вражескую территорию.

Александр Чаленко: Почему к вам в бригаду так мало записалось местного населения?

Игорь Стрелков: Добровольцам не дали ни автоматов, ни ботинок, ни формы, мне нечем было вооружать людей. А добровольцев всегда мало. Посмотрите хотя бы пример прошлой Гражданской войны. Их было крайне мало и с той, и с другой стороны. Кто сумел более эффективно осуществить мобилизацию, тот и победил. Почему победили красные? Потому что в нужный момент у них оказалось больше ресурсов, что позволило осуществить массовую мобилизацию. Да, это были крайне нестойкие войска, которые регулярно сдавались в плен, а им на смену ставили новых, новых и новых. Советской власти достались все основные склады Российской империи, достались основные запасы оружия. На контролируемой ими территории оказались основные заводы. И главное — в руки красных перешел аппарат бывшей царской армии. Военспецы и все учреждения.

На Донбассе та же самая картина, как и везде. Если, не дай Бог, начнется война в России, будет то же самое.  Большинство людей не хочет воевать.  И это правильно. Если все будут хотеть воевать, то что это у нас получится? Жуть какая-то. Такого никогда не будет, и слава Богу.

Но если в один прекрасный момент вам придет повестка, и вы явитесь в военкомат, хотите вы воевать или не хотите. У вас будет альтернатива: или десять лет тюрьмы, или, пожалуйста, вперед на войну. Собственно говоря, так сейчас мобилизовывается украинская армия. Там тоже никто не хочет воевать, но их мобилизовывают и отправляют на войну.

Если бы у меня в Донецке было достаточное количество оружия и специалистов, я бы провел мобилизацию. Первое, что должен был бы сделать министр обороны, это провести мобилизацию. А у меня не было вообще никаких ресурсов. Поэтому и приходилось набирать только добровольцев, но и добровольцев мы не могли вооружить. Когда я уезжал из Донецка, у меня еще было 150 человек невооруженных, хотя к тому времени была многотысячная армия. Насколько я знаю, записалось 27 или 28 тысяч человек в мае месяце. Они были готовы вступить в ополчение. Но их нечем было вооружать.

Им надо было назначить командира, а командиры не пришли. Большая часть офицеров запаса, в том числе и советских, уклонились.

Как в России в 1991 году, сдали свою собственную державу. Никто ж практически не выступил.

Александр Чаленко: Простите, но вы же тоже не выступили.

Игорь Стрелков: Простите, но я тоже офицером не был. Я был студентом. К тому времени я присягу еще не принес, а они принесли. В Славянске явилось очень мало офицеров.

Александр Чаленко: А вы с ними разговаривали?

Игорь Стрелков: Да.  Сначала пришел Союз афганцев.  Пришли 24 человека.  Среди них 6 офицеров. Они сказали: да, мы готовы нести службу, на баррикадах, рядом с домом. Я ответил: нет, спасибо, кто придет записываться в бригаду, будет служить, как в армии, потому что мне не нужны те, кто стоит на баррикадах. Мне нужны люди, которые будут выполнять приказы.  На следующий день в итоге пришло 3 человека. Среди них только один офицер. Остальные все решили, что им это неудобно.

Александр Чаленко: Когда на Украине говорят, что натовцы будут вооружать украинскую армию своим оружием, насколько такая информация серьезна? Ведь натовские и советские стандарты разные. Надо же переобучаться. И к тому же поставка натовского вооружения очень дорого стоит.

Игорь Стрелков: Я думаю, что они не будут перевооружаться, это им не нужно. У них достаточно любой техники. Им еще на три таких войны хватит. Кроме того, для них сейчас открыты склады в Польше и Венгрии.

Александр Чаленко: Советская техника.

Игорь Стрелков: Поляки, чехи и венгры будут перевооружаться, переходить на натовские стандарты.

Александр Чаленко: Что все-таки надо в идеале, чтобы разгромить украинскую армию?

-Невозможно одержать победу, воюя наполовину. Или на четверть. Чтобы разгромить украинскую армию, надо воевать. Украина, при  своем плачевном состоянии, обладает намного большими ресурсами, чем ДНР и ЛНР. Самостоятельно Донецкая и Луганская республики победить Украину не могут.

стр2.jpg

(ПолитНавигатор)

Игорь Стрелков: «Николай II – один из величайших и при этом самый оболганный царь России»

nicholas_ii_by_alixofhesse-d752cqj

Экс-министр обороны ДНР рассказал о своем отношении к последнему императору

В год столетия Первой мировой войны на страницах KM.RU мы опубликовали цикл статей «Дореволюционная России».

Темами материалов была не только война, но и экономическое положение нашей страны в 1913 году, политический портрет Николая II, детали свержения монархии в России и многое другое.

Сегодня мы публикуем мнение легендарного командира ополченцев Новороссии Игоря Стрелкова, который не скрывает своих монархических убеждений. Вопросы Стрелкову задает один из наших постоянных авторов Дмитрий Зыкин.

– Ваша оценка личности Николая II?

– Это человек, который постоянно работал на Россию. Про него говорят, что он был недалеким, делают выводы из его дневников, но это полностью не соответствует действительности. Я изучал график царя во время Первой мировой войны, когда он принял на себя функции Верховного главнокомандующего, и могу сказать, что Николай ll работал очень много. Он воспринимал свою должность не как синекуру, а был реальным главнокомандующим, вникал во все вопросы руководства войсками и обеспечения армии.

– Каково место Николая в ряду других монархов России?

– Я считаю, что по своим достоинствам Николай II – это один из величайших русских царей.

– В таком случае, он и самый оболганный царь, и каковы же причины кампании лжи против Николая II?

– Да, самый оболганный. Он открыто шел против тогдашней мировой закулисы, которая являлась предшественницей нынешней. Николай реально поддерживал суверенитет России и ставил его выше интересов международной финансовой олигархии. Она тогда нарождалась, укреплялась и втянула весь мир в Первую мировую войну, как потом и во Вторую.

Царь представлял для них наибольшую угрозу, они к тому моменту уже владели и австрийским, и английским, и частично германским двором. Только русский царь не плясал под их дудку, а отстаивал четко свою линию.

– KM.RU писал о масонском следе в Февральской революции. На Ваш взгляд, можно ли говорить о масонском факторе в тех событиях?

– Царь был глубоко верующим человеком, и ему действительно противостояло масонское сообщество, подменившее веру во Христа верой в сатану. Так что противостояние шло по всем фронтам: по религиозному, политическому и по военному. Государь олицетворял собой совершенно другой путь развития мира, не тот к которому толкала мировая финансовая олигархия.

– Как Вам тезис о прогрессивности свержения монархии в историческом плане?

– Начнем с того, что сохранение в России той власти, которая существовала, отвечало национальным интересам нашей страны. Мне трудно судить, какой бы стала Россия, если бы царя не свергли в Феврале. Но говорить о прогрессивности свержения царя невозможно. Революция и то, что с ней связано, обошлось России в десятки миллионов жизней.

Кстати, Октябрь был всего лишь продолжением Февраля. Революция началась в феврале 1917 года, а в октябре был переворот, когда власть захватили наиболее антироссийские силы в так называемом революционном движении.

Эсеры, кадеты и большевики – это компания, которая в угоду своим амбициям уничтожила целую страну. 

оригинал: http://www.km.ru/science-tech/2014/11/30/istoriya-khkh-veka/751609-igor-strelkov-nikolai-ii-odin-iz-velichaishikh-i-p

«Кто ты, «Стрелок»?»

Беседуют главный редактор газеты «Завтра» и бывший министр обороны Донецкой народной республики
strelok
Александр ПРОХАНОВ. Игорь Иванович, на днях я побывал в Новороссии. И, возвращаясь, начал считать, свидетелем какой войны являюсь. Оказывается, шестнадцатая. Начиная с Даманского, Джаланашколь, Афганистан… Донецк, Луганск — шестнадцатая кампания. И каждая из этих войн имеет даже не свой лик (а это как бы личность — каждая война). А это какая-то субстанция, которая имеет свою субъектность, свою судьбу, своё развитие, свою память. Вы ощущаете, что у войны есть какие-то черты, которые выходят за технологию войны? Как бы вы описали Донецкую войну в её фазах, этапах, переживаниях?

Игорь СТРЕЛКОВ. Это моя пятая война. Были две чеченские, Приднестровье и Босния. Хочу подчеркнуть её схожесть — сценарную схожесть — с боснийской войной. Начало боснийской войны очень похоже на то, что происходит в Новороссии. Когда распалась Югославия и начался парад суверенитетов республик Сербии, несколько регионов не захотели уходить в мусульманскую Хорватскую федерацию и подняли восстание. Эти республики боснийские мусульмане, хорваты подавляли вооружённой силой. И вот, тогда на помощь им пришла Югославская народная армия, но была остановлена под Сараево, под Вуковаром, под Дубровником. Остановились не потому, что встретили серьёзное сопротивление, а потому, что это могло вызвать прямое вмешательство НАТО.  Армия была выведена и оставила своё вооружение сербам. Сейчас ситуация очень похожая. И не дай Бог, чтобы она так же закончилась. Потому что когда ЮНА вышла, сербы не смогли  организоваться. Потом шла очень длительная, изматывающая война. А потом она быстро закончилась — хорваты разгромили всех по очереди.

Александр ПРОХАНОВ. Но там фактор насилия. Натовские войска и контингенты, начались бомбёжки… А эта война по фазам как развивалась? 

Игорь СТРЕЛКОВ. Поначалу никто воевать не хотел. Первые две недели проходили под флагом того, что обе стороны хотели убедить друг друга. Первые дни в Славянске и мы, и они крайне осторожно подходили к применению оружия. Первая стычка была с сотрудниками СБУ, которые попытались нас зачистить, но попали на засаду. Даже не совсем на засаду, а на встречное столкновение, к которому они оказались не готовы. Понесли потери и убрались. После этого наступило спокойствие. Украинская сторона начала выставлять блокпосты, в наших окрестностях появилась аэромобильная 25-я бригада. Но она не рвалась воевать. Нам удалось разоружить сначала разведвзвод, потом колонну. Это было именно разоружение — под стволами автоматов, под угрозой сожжения техники они не решились вступать в бой и были нами разоружены.

Но всё равно долгое время мы не трогали их блокпосты, и они не проявляли агрессии. Это первые шаги.

Затем “Правый сектор” начал забрасывать к нам диверсионные группы — начались перестрелки. Ещё Нацгвардии не было — только “Правый сектор”.  Украинская сторона очень осторожно себя вела, шаг за шагом прощупывала, как себя поведёт Россия. Первый месяц не было обстрелов города. Первый обстрел Славянска — в конце мая. До того они обстреливали сёла, но сам Славянск не трогали. Но по мере того как они понимали, что Россия не отреагирует, обстрелы становились всё более сильными, действия бронетехники и авиации — всё более массированными. В начале июня они окончательно уверились, что Россия напрямую не вмешается, и пустились во все тяжкие. Первая массированная атака на Славянск была второго мая. Следующую — с применением всех сил и средств вооружения — бронетехники и танков — они провели 3 июня. Между этими атаками были бои, локальные стычки.

Июнь, июль были самыми тяжёлыми. Если в апреле-мае всё шло по восходящей, то есть расширялась территория восстания, мы постепенно ставили под контроль населённые пункты Донецкой республики, распространяли движение, то в июне мы начали отступать. Нас со всех сторон стали поджимать, силы противника колоссально превосходили по всем параметрам. И у противника стала появляться мотивация к боевым действиям. Начала срабатывать пропаганда. И чем дальше, тем больше эта мотивация увеличивалась.

Батальоны нацгвардии стали прибывать на поле боя. Они изначально были мотивированы: рассматривали противника, то есть нас, как московских наёмников. Они были уверены. что мы все присланы из России. А то, что у нас в Славянске 90% были местные, донбассовцы, не хотели даже верить.

В июне-июле, когда помощи было крайне мало, противник подогнал огромные силы. Вообще несопоставимо было нарастание сил. Например, к нам за это время пришло 40 добровольцев, а к противнику пришло 80 машин. Что в них — другой вопрос. Но в каждой машине — минимум по человеку.

В август — на пике кризиса — мы сражались в условиях почти агонии. Просто лихорадочно латали дыры, затыкали какие-то прорывы.  Мы находились в полном оперативном окружении. И не могли его прорвать. К тому же нас уже начали, как классический котёл, резать на более мелкие котлы. Постепенно отрезали Горловку…

Александр ПРОХАНОВ. Вы говорите о фазе, когда ушли из Славянска в Донецк?

Игорь СТРЕЛКОВ. Да. В той фазе тоже было две части. Когда мы вышли из Славянска в Донецк, это была фаза полной растерянности украинской стороны. У них был полностью прописан сценарий, а мы не вписались, перемешали им всё. И подозрительно гладко всё складывалось у них по этому сценарию. Очень подозрительно.

Что касается ситуации со Славянском…. После того как украинская сторона прорвала фронт под Ямполем, мы уже висели на волоске, заткнуть дыру между мной и Мозговым было невозможно, для этого не хватало сил — как минимум нужна была бригада. А у нас не было резерва.

И когда они взяли Николаевку, у нас не осталось никаких шансов. Был бы шанс, если бы нам массово поставили технику, вооружение. У меня было три танка, один из них был абсолютно неисправен, он не сделал ни одного выстрела. Лишь два танка были боеспособны. С их помощью мы разгромили один блокпост. Но сразу после разгрома этого блокпоста противник на всех блокпостах поставил по четыре танка. В Славянске у укров было семь блоков, и на каждом — по четыре танка. Любой блок укров по технической вооружённости и по численности был сильнее всего славянского гарнизона. На конец осады у меня было 9 бронеединиц, включая эти два танка, а у противника на каждом блоке — по семь-восемь единиц, включая четыре танка. И у меня была альтернатива: или сесть в полную осаду без снабжения, или выходить. До этого снабжение по полевым дорогам проходило. А когда противник взял Николаевку, у нас осталась одна полевая дорога, но они и её перерезали: если мы ночью прорывались по этой дороге, то уже днём у них был пост.

Итак, варианты. Садиться в осаду. Боеприпасов к стрелковому оружию на хорошие бои у меня бы хватило на двое суток. На средней интенсивности — на неделю. А после боёв под Николаевкой у меня осталось на 8 миномётов 57 мин — меньше, чем по 10 мин на миномёт. Не хватало и всего остального: на тяжёлое вооружение не хватало боеприпасов, хуже всего было с противотанковым вооружением. Бои были серьёзные, израсходовали много, а пополнения не поступало. Это всё было 5 июля. “Отпускники” пришли через 40 суток. Мы бы до их прихода никак не продержались. У нас бы и продовольствия не хватило. А самое главное — украинская армия не шла на контактные бои. Когда мы сами навязывали контактный бой, то у них были потери. А они со времён Ямполя предприняли тактику: выдвигаясь от рубежа к рубежу, бросали вперёд только бронетехнику без пехоты. Перед бронетехникой шёл огневой вал. Если бронетехника наталкивалась на сопротивление, она отходила. Снова огневой вал. Потом снова бронетехника. Опять огневой вал — и опять техника.

В результате Николаевку они начали методично разрушать. Наносили удары “ураганами”, “градами”, тяжёлой артиллерией. Никто не ожидал такого массивного обстрела. Некоторые пятиэтажки в городе попросту сложились. Действительные потери мирного населения мы даже не знаем — они огромны.

После этого противник просто обошёл Николаевку, и мне пришлось вывести остатки гарнизона. Ясно было, что то же самое повторится в Славянске — уже без всякой жалости его громили. Но я им ответить не мог, потому что снарядов не было. Они бы нас огородили колючей проволокой, обложили минами, как они сделали с другими, взяв их в кольцо. И ждали бы, когда мы или с голоду сдохнем, или полезем на прорыв. А прорыв в таких условиях сопровождался бы огромными потерями, и неизвестно, удался бы или нет. А ведь в Славянске было ядро нашей бригады — полторы тысячи человек, из них больше тысячи — бойцов. В Краматорске было около 400 бойцов, в Константиновке чуть больше сотни, в Дружковке пятьдесят, на других направлениях небольшие гарнизоны по 20-30-50 человек. И я знал, что извне ко мне никто не прорвётся. Ни “Оплот”, ни “Восток” мне не подчинялись. У Безлера, который в Горловке базировался, на тот момент было около 350-400 человек. Если я не мог разорвать кольцо со своими полутора тысячами, то уж он-то тем более не смог бы. Получалось: если я останусь в осаде, то через какое-то время укры обложат меня, после этого начнут брать населённый пункт за пунктом. Что, собственно, и началось: я и выйти не успел, уже Артёмовск захватили, где у них свой человек был. И за один день полностью зачистили Артёмовск.

В момент, когда выходили из Славянска, уже намечалось второе окружение с отсечением полностью Краматорска, Дружковки, Константиновки. Это к слову о том, почему я, выйдя из Славянска, не стал обороняться в Краматорске: там тоже не было боеприпасов.

Учитывая глубокий прорыв противника к Артёмовску (он уже вышел к Горловке практически, в нашем глубоком тылу находился), цепляться за Краматорск не имело смысла. Выиграли бы мы ещё трое-четверо суток, но в результате всё равно выходили бы. Любой прорыв, тем более — неорганизованный, сопровождается потерями.

Несмотря на то, что из Славянска мы выходили очень организованно, у нас вся бронегруппа погибла. Трагическая случайность.  Они должны были вместе с артиллерией, отвлекать на себя внимание огнём с места — с окраины Славянска. Потом, пропустив мимо себя все автомобильные колонны, уйти последней — замыкающей колонной. Но тут сработал человеческий фактор, и бронегруппа пошла на прямой прорыв.

Чтобы не создавать толкучку, у нас все были разделены на шесть колонн. Каждая колонна должна была выходить с интервалом в полчаса. Я совершил серьёзную ошибку, что вышел со второй колонной, а не остался до конца. У меня были свои резоны: в Краматорске я сразу развернул штаб. Но надо было, конечно, выходить последним.

Этого не случилось бы, если бы я сам присутствовал на месте. А так можно в мой адрес сказать, что смалодушничал, поторопился выскочить.

Вообще наши потери могли быть намного больше. Но украинская сторона ночью воевать никогда не любила, поэтому артиллерию мы вывели полностью, а также 90% пехотных подразделений и тыловых.

У нас в строю находилось 11 миномётов и две “Ноны” были на ходу. Знаменитую “Нону” пришлось оставить, потому что она, хотя укры её ни разу не подбили, вся в осколках была. Из-за износа у неё вышла ходовая часть. Её всё время таскали туда-сюда, под конец и пушка вышла у неё из строя. Как шутили бойцы украинских подразделений, которые к нам перешли, она за всю жизнь столько не стреляла, сколько в Славянске.

Так вот —  бронегруппа  пошла напрямую, и её всю сожгли. Перегородили дорогу. Первый танк подорвался на минах, второй попытался объехать — свалился в овраг. А остальных расстреливали гранатомётами. Некоторые люди уцелели — выскочили, прорвались.

Если бы хотя бы техника вышла — можно было бы как-то действовать, но вся броня сгорела. В Краматорске у меня было три БМП и два БТР. Это слишком мало — против нас выступали две батальонные механизированные тактические группы и танковый батальон.

И если мы могли действовать в застройке, то противостоять противнику на открытой местности не могли.

В Ямполе наш укрепрайон прорвали за один день, несмотря на то, что мы там вкопались, были огневые точки, блиндажи. У нас нехватка противотанкового вооружения — не было ни одной противотанковой пушки. Будь тогда хоть одна противотанковая пушка, хоть одна “Рапира”, не прорвали бы они нашу оборону, несмотря на всю артподготовку. Но с одними “безоткатками” мы не могли воевать. Я понимал, что принимать бой на открытой местности — только терять людей.

Александр ПРОХАНОВ. Вы сказали, что для противника ваш выход из Славянска был совершенно неожиданным.

Игорь СТРЕЛКОВ. Да, он их обескуражил. Ведь у меня был приказ категорический — не сдавать Славянск. А когда я сообщил о том, что намерен выйти, мне несколько раз повторили приказ не выходить, оборонять Славянск до последнего. “Вас обязательно деблокируют, обороняйте Славянск”. Спрашиваю: “Чем поможете?” Молчание. А у меня — тысяча человек и тысячи членов их семей. Положить их я права не имел. Поэтому я принял решение на прорыв.

Вот ещё какой момент. Когда я был в Крыму во время крымских событий, посетил 35-ю батарею. Мощнейшее впечатление на меня произвело. Чалый — просто молодец, он восстановил практически всё своими силами. Не меньшее впечатление произвело и то, что все командиры украинской севастопольской обороны: все адмиралы, генералы, лётчики — сбежали .Оставили за себя командиров полков, батальонов. Те гибли вместе с солдатами. И когда я был в Славянске, решил: либо я не выйду совсем, либо я выйду со всем гарнизоном. Я принял решение выйти и считаю его правильным.

Глубоко уверен, что если бы мы не вышли из Славянска, потом не удержали бы и Донецк. Когда мы вошли в Донецк — всё там было замечательно. Сидел киевский мэр, УВД по-прежнему подчинялось Киеву — двоевластие классическое. Город совершенно не был подготовлен к обороне. Блокпосты оборудованы плохо, дороги не перекрыты, можно были зайти как угодно. И сил там было крайне мало, они были раздроблены, разбросаны, никто никому не подчинялся: отдельно была Русская православная армия, отдельно — батальон “Восток”, отдельно — “Оплот”. Каждый отряд оборонял свой район, единого управления не было.

Проблема была даже не в этом, а в том, что с юга Донецк был почти охвачен, противник занял Амвросиевку. В принципе он уже отрезал нас от границы. ДНР была полностью под контролем противника. И большая часть ЛНР была под контролем противника. Действовал единственный пункт — Изварино, куда отошла одна из моих рот из Краматорска, и они значительно усилили там оборону.

И просто бы Донецк в итоге отсекли вообще от Шахтёрска, от агломерации Тараевский-Шахтёрск-Антрацит. На том участке было лишь несколько не очень мощных блокпостов на дороге и Саур-Могиле. А между ними были огромные дыры, куда можно было войти. Иловайск был пустой — не было гарнизона. В Оспино не было ни гарнизона, ни блокпостов.

Прибыв в Донецк, я в городе оставил только штаб, комендантскую роту. Один батальон  перебросил в Петровский район — это юго-западная оконечность, которая была пустая. Остальные силы, и Краматорска, и Славянска, были сведены в бригаду, разбиты на три батальона и разведбат. Они сразу были брошены на Иловайск, Оспино. И я сформировал линию фронта.

Александр ПРОХАНОВ. Из своих частей?

Игорь СТРЕЛКОВ. Именно из своих частей. Потому что “Восток” мне не подчинялся. На личных контактах, с ними удавалось наладить взаимодействие. Они обороняли район Ясиноватой, район Авдеевки, Песков, Карловку. На Карловке сборная солянка была: сначала там были люди Безлера. Потом они ушли, мне пришлось туда посылать своих. Потом я приказал отходить, прорываться оттуда, потому что их отрезали от нас, не было смысла в окружении две роты терять.

Если бы мы не сформировали этот южный фас, думаю, что всё бы закончилось очень быстро. Если бы мы остались в Славянске, то через неделю, максимум через две, Донецк бы пал. А выйдя, мы сорок суток держали Донецк до прихода “отпускников”. Хотя последние дни были просто отчаянные. Когда мы вышли из Донецка, то пробили коридоры на Россию в районе Марьинки, Кожевино, Бровки. Одновременно пробили себе коридоры для снабжения и отсекли в Яково всю группировку противника.

Мы коридор продержали с очень большими потерями, погиб цвет Третьего штурмового батальона в этих боях. Когда мы пробивали коридор, в боях под Марьинкой потеряли убитыми и ранеными 120 человек за двое суток — в основном от артиллерийского огня, от авиаударов. Убитых было более 30. Для меня это гигантские потери.

И на момент прорыва “отпускников” у меня батальон КЭПа был рассечён на две части: часть оборонялась в Снежном, а часть, вместе с разведбатом, оказалась прижатой к границе, отрезана.

К тому же мне постоянно приходилось снимать роты с Донецка, бросать на другие участки. К примеру, сначала мне роту шахтёров и противотанковый взвод пришлось бросить в Дебальцево. Потом то же самое пришлось делать с Красным Лучом. Потом начались бои под Иловайском. На момент прорыва нас настолько растащили, что у меня и военная полиция в бой пошла — в Шахтёрске воевала. В Донецке из нашей Славянской бригады остался практически только один батальон из двух рот, который прикрывал Петровский район. Батальон Каменска тоже почти весь ушёл из Донецка. И остались тылы: снабжение, комендантская рота, которая в основном состояла из стариков и необученных, боевая ценность которых могла быть только в городе в уличных боях, а не в активных боевых действиях.

Какие-то резервы были у “Оплота” и “Востока”, но “Оплот” мне подчинялся частично, “Восток” вообще не подчинялся. Меня упрекают, что я не навёл там порядок. Но у меня был простой выбор, когда я из Славянска зашёл: либо срочно формировать фронт против противника, либо устраивать переворот. Но Донецк на тот момент был совершенно мирный город. Народ загорал, купался, спортсмены тренировались, люди в кафе пили кофе. Как в Москве летом, так и в Донецке было. И меня бы никто не понял. Хотя мои солдаты рвались всех этих тыловых арестовать, разогнать. Но я понимал: стоит развернуть гражданскую войну — тут-то нас всех и хлопнут! Я решил, что худой мир лучше доброй войны, и сознательно ушёл от этого.

Александр ПРОХАНОВ. Были в этой критической обстановке намерения и из Донецка уйти, силы-то неравные были опять?

Игорь СТРЕЛКОВ. Меня же обвиняют, что я хотел оставить Донецк. Рассказываю честно: в какой-то момент я перестал верить, что помощь из России вообще придёт. Просто перестал верить! И никто не мог мне это гарантировать.

Критический момент для меня, как командира, был во время прорыва в Шахтёрске. Когда они выбили нас из Дебальцево, и просто усиленная колонна 25-й бригады украинской пошла на Шахтёрск, вошла в город. Когда они заняли Дебальцево, я уже понял, что следующий рывок сделают на Шахтёрск. Я снял с фронта, то есть выделил из других батальонов, две роты. И они уже стояли на погрузке. И в момент, когда противник вошёл в Шахтёрск, одна моя рота двигалась туда, а другая была на погрузке двигаться туда. Соответственно, сразу после этого я снял ещё две роты, потом ещё одну, отправил туда бронегруппу “Оплота”, то есть создал группировку. При этом обнажал я именно Донецк. Потому что был уверен: если противник и сунется в Донецк, то тут на улицах мы как-нибудь его задержим, а сдать Шахтёрск — означало полностью всё потерять.

Поскольку у нас была полупартизанская армия, грузились мы долго. Передвигались тоже долго. У всех ополченцев — семьи, они из Славянска вывезены были. И мы лишь частично успели упредить их. Одна рота всё-таки вошла в Шахтёрск и не дала его занять. Но укры перерезали дорогу между Шахтёрском и Торезом. Потом их с этой дороги с трудом выбивали.

Бои были целую неделю, командовал Царь — Кононов. Поэтому я и поддержал его кандидатуру на пост министра обороны — как командир батальона он показал себя очень хорошо. У него был усиленный батальон. Четыре Славянских роты, моя рота военной полиции, бронегруппа “Оплота”, батареи… Всем этим он нормально маневрировал. Выбил 25-ю бригаду, разгромил её с достаточно небольшими потерями со своей стороны.

В момент, когда противник перерезал дорогу между Шахтёрском и Терезом, у меня наступил психологический кризис, я начал думать о том, что делать, подумывал переносить штаб в Шахтёрск или Снежное и готовить эвакуацию Донецка. Потому что понимал: если помощи не будет, то надо хотя бы спасти людей.

Александр ПРОХАНОВ. Вы не должны этот момент характеризовать как психологический перелом. Я внимательно следил за процессами, за динамикой ваших выступлений и, может быть, за динамикой вашей судьбы. И считаю, что вы всё делали правильно. Всё делали правильно! Исходя из реальных соотношений сил, иначе вы не могли поступать. С другой стороны, всё, что вы делали, — это мессианский подвиг. 

Игорь СТРЕЛКОВ. Почему говорю, что перелом был? Потому что в тот момент я приказал готовить штаб к свёртыванию, всем штабникам грузиться. Люди не обсуждали мои приказы, потому что мне верили. И сам я выехал в Шахтёрск вперёд. Но в этот момент дорога была перерезана. Я целый день там пробыл, поговорил с бойцами, посмотрел. В течение дня я практически бригадой Шахтерской  не управлял, видел, что Царь нормально справляется и вмешиваться в действия командира не хотел. К вечеру, пообщавшись с людьми, я принял решение не оставлять Донецк, хотя до этого планировал не Донецк сначала оставить, а Горловку. И за счёт горловского гарнизона прикрыть северный фас Донецка и линию на Шахтёрск. Потому что у нас там образовалась огромная, ничем не прикрытая дыра. Но тут ещё сыграло роль то, что в Горловке стоял Боцман, и он отстоял Горловку. Боцман поступил абсолютно правильно: он моему приказу готовить эвакуацию не подчинился. А на следующий день этот приказ отменился сам собой. Я понял: в той ситуации, что сложилась, мы не сможем организованно вывести войска ни из Донецка, ни из Горловки. Нам отрезали последнюю дорогу, а полевые дороги очень неудобные. Я воочию представил эвакуацию Донецка и Горловки — колонны беженцев, расстреливаемые на дорогах со всех сторон. Понял, что лучше принять бой в Донецке, чем все эти прорывы. Вечером я вернулся в Донецк и уже, несмотря на всю тяжесть ситуации, не планировал ни переноса штаба, ничего.

Это я ответил на вопрос, был ли план сдачи Донецка. Был план не сдачи Донецка, а намерение как вариант оставление Донецка с целью вывода и спасения людей, сил и  средств.

Александр ПРОХАНОВ. Выравнивание фронта и бросок на Мариуполь — это всё только “отпускники” делали, или ополченцы тоже участвовали?

Игорь СТРЕЛКОВ. Отдельные подразделения ополчения были им подчинены. Но в основном на Мариуполь наступали “отпускники”. Когда они ушли, зыбкая осталась и линия фронта, и возможности.

Во-первых, Мариуполь был пустой, там двое суток не было украинских военных, можно было взять без боя. Но был приказ не занимать. Не просто приказ остановиться, а приказ ни в коем случае не занимать. Так же Волноваху можно было занять.

Почему я и говорю, что события похожи на события в Крайне: там Югославская народная армия остановилась буквально за шаг до решающей победы.

Александр ПРОХАНОВ. Игорь Иванович, а как вы вообще в эту войну спикировали? 

Игорь СТРЕЛКОВ. Я был советником у Аксёнова в Крыму. Он человек огромной харизмы, умный, грамотный, здравомыслящий, талантливый. Я командовал единственным подразделением крымского ополчения: рота специального назначения, которая выполняла боевые задачи. Но после боя за картографическую часть, когда двое погибло (а я этим боем командовал), рота была расформирована, люди разъезжались.

Когда произошли события в Крыму, было понятно, что одним Крымом дело не закончится. Крым в составе Новороссии — это колоссальное приобретение, бриллиант в короне Российской империи. А один Крым, отрезанный перешейками враждебным государством — не то.

Когда украинская власть распадалась на глазах, в Крым постоянно прибывали делегаты из областей Новороссии, которые хотели повторить у себя то, что было в Крыму. Было ясное желание у всех продолжить процесс. Делегаты планировали у себя восстания и просили помощи. Аксёнов, поскольку на него такой груз свалился, он по 20 часов в сутки работал, попросил меня заниматься северными территориями. И он сделал меня советником по данному вопросу. Я стал работать со всеми делегатами: из Одессы, из Николаева, из Харькова, Луганска, Донецка. У всех была полная уверенность, что если восстание разовьётся, то Россия придёт на помощь. Поэтому я собрал неразъехавшихся бойцов роты, набрал добровольцев. Собралось 52 человека.

На Славянск вышли совершенно случайно. Нам нужен был средний город. 52 человека — это сила в более-менее небольшом населённом пункте. И мне сказали, что в Славянске наиболее сильный местный актив. Этот вариант мы оценили как оптимальный.

Александр ПРОХАНОВ. Как обрастало людьми, подразделениями ваше движение?

Игорь СТРЕЛКОВ. Когда мы приехали в Славянск, на базе нас встречало человек 150-200. И они участвовали в штурме УВД с нами. В УВД было достаточно много оружия — под сотню автоматов и 100-150 пистолетов. Люди сразу вооружились. Часть, правда, растащили.

На следующий день мы заняли Краматорск: я отправил туда казачье подразделение — 30 человек. И пошло-поехало. Дальше всё зависело только от наличия оружия. Первые месяцы добровольцев было много, но нам нечем было вооружать. Когда начались боевые действия, полилась реальная кровь, число добровольцев поуменьшилось.

Но всё равно их было немало. Мне докладывали цифры: к концу мая по Донецкой республике записалось добровольцев 28 тысяч человек. 28 тысяч человек реально ждали оружия. Если даже половину отмести: криминальные элементы, случайные, то даже половина — это 14 тысяч человек. Если бы у нас было оружие, то ситуация развивалась совсем иначе, чем она развивалась. К моменту моего отбытия из Донецка у нас под ружьём и 10 тысяч не было. В Славянской бригаде по спискам было около 9 тысяч. Но из них комбатантов, то есть непосредственно бойцов, около 5 тысяч. Остальные — тыловики, повара, волонтёры, снабжение…

Александр ПРОХАНОВ. Когда вы воевали в Славянске, вы были только военным или чувствовали себя и политиком? Люди, обращаясь к вам, спрашивают: “Кто ты, Стрелок?”

Игорь СТРЕЛКОВ. Честно говоря, я не собирался ни в коей мере не то что заниматься политикой, но даже светиться. В Крыму я тоже многое сделал. Переговоры по сдаче штаба флота я начинал, ходил туда в одиночку, беседовал со всем штабом. Но факт в том, что я нигде не засветился. Да, где-то на фотографиях какой-то полковник. Я же не говорил, что в запасе или отставной. Для решения моих тактических задач было выгодно, чтобы меня все считали действующим. При этом я нигде не кричал, что я действующий. Просто говорил — полковник. А сами додумывайте. Ну, вот и думали: какой-то полковник. То, что я отставник, знали несколько человек. А остальные думали, что хотели. Ни фамилии, ни имени моего не знали.

Так же я планировал вести себя и в Славянске. Собирался найти харизматического лидера и оказать помощь  как советник. Первое время я так и поступал. Поэтому Пономарёв всё время мелькал. Он — народный мэр. был очень активным. Был полезен в своё время. Потом всё пошло иначе. И я не нашёл никого, кого можно было бы двигать в качестве политического лидера.

А потом просто пришла команда засветиться: приедет Денис Пушилин, его полностью поддержать. Хотя я и так все мосты сжёг, без документов там был, все бойцы оставили документы при переходе границы, но это отрезало возможности для отступления как такового вообще.

Как только я без маски, без “балаклавы” выступил по телевизору с Пушилиным, во-первых, все поняли, кто такой Стрелок. Хотя и до этого знали, что реально я командую, перехват уже был опубликован, был мой фоторобот, но тут увидели меня воочию. Тут же меня вычислили, повезли на квартиру в Москве. Я этот момент не учитывал: и не успел даже родственников предупредить. Родственников я вообще в курс никогда не вводил: что я, где, как. В результате я понёс потери в личном плане из-за этой засветки, потому что не могу жить у себя, пользоваться своей библиотекой. Не говоря о том, сколько пережили мои родственники, которые обо всём узнали тоже по телевизору. Всю войну в Славянске у меня была военная диктатура. А дальше я не лез.

Александр ПРОХАНОВ. Вы считаете, что ваш опыт — чисто военный, не политический. Вы были министром обороны, командиром бригады?

Игорь СТРЕЛКОВ. В Славянске был батальон, бригады не было. Первый славянский добровольческий батальон. Было знамя, штандарт. До выхода из Славянска я фактически не осуществлял никакого влияния на Донецк в качестве министра обороны. Я постепенно выстраивал фронт. Реально мне подчинился Мозговой, я ему иногда ставил задачи. В строевом отношении он мне не подчинялся, но в тактическом. оперативном — подчинялся. Я рассматривал свою линию фронта по линии Лисичанск—Красный Лиман. Гарнизон Славянск подчинялся, Краматорск подчинялся, Дружковка—Константиновка. Какое-то время мне подчинялась и Горловка, Безлер, потому что я помог ему, — послал отряд на зачистку города, без моего отряда он бы его не взял под контроль.

Александр ПРОХАНОВ. Мне кажется, всё, что произошло тогда в Славянске и Донецке с вами, так или иначе связано с восстановлением государства. И вы участвовали не просто в восстановлении военной организации, но и государства в целом. То есть у вас была сознательно или бессознательно политическая роль, вы стоите у истоков установления государства.

Игорь СТРЕЛКОВ. В тот момент я отлично понимал, что наедине Донецк и Луганск биться против укров не смогут. Тем более — при отсутствии собственной военной промышленности, дееспособного правительства из местных. А изначально я исходил из того, что повторится крымский вариант — Россия войдёт. Это был самый лучший вариант. И население к этому стремилось. Никто не собирался выступать за Луганскую и Донецкую республики. Все изначально были — за Россию. И референдум проводили за Россию, и воевать шли за Россию. Люди хотели присоединения к России. Российские флаги были везде. У меня на штабе был российский флаг и у всех. И население нас воспринимало под российскими флагами. Мы думали: придёт российская администрация, тыл будет организован Россией и будет ещё одна республика в составе России. И о каком-то государственном строительстве я не думал. А потом, когда понял, что Россия нас к себе не возьмёт (я себя ассоциировал с ополчением), для нас это решение было шоком.

Александр ПРОХАНОВ. Оно не окончательное.

Игорь СТРЕЛКОВ. У нас ничего нет окончательного, в том-то и дело. Война идёт полгода, а мы до сих пор не знаем: “едына” Украина, не “едына” Украина. Что для нас важнее: газовые поставки или русское население на Юго-Востоке?

Александр ПРОХАНОВ. Хотелось бы, чтобы и то, и то. Но не получается.

Игорь СТРЕЛКОВ. А если не получается, то всё-таки, что важнее? Мне докладывают, что ежедневно в Донецке бомбят. Каждый день присылают полные списки попаданий: куда что попало, где какой снаряд. Вот, накануне, с двух ночи до пяти утра разносили город просто. Разносили! В один из дней с раннего утра до позднего вечера — разносили. Ещё немного — и превратят в Сталинград. А мы будем торговаться по сотне за нефть. И получается, что в торговом отношении мы с Украиной сотрудничаем, помогая ей выжить, а на фронте воюем.

Вообще, если бы я был нацелен захватить власть в ДНР, я бы смог захватить, никаких проблем. Когда я приехал из Славянска в Донецк, все ждали, что я захвачу власть. Но у меня была задача защитить республику, а не захватить власть.  Я бы с удовольствием туда вернулся.  И я считаю, что всё делал правильно…

Александр ПРОХАНОВ. Я тоже так считаю.

Игорь СТРЕЛКОВ. Но спусковой крючок войны всё-таки нажал я. Если бы наш отряд не перешёл границу, в итоге всё бы кончилось, как в Харькове, как в Одессе. Было бы несколько десятков убитых, обожженных, арестованных. И на этом бы кончилось. А практически маховик войны, которая до сих пор идёт, запустил наш отряд. Мы смешали все карты на столе. Все! И с самого начала мы начали воевать всерьёз: уничтожать диверсионные группы “правосеков”. И я несу личную ответственность за то, что там происходит. За то, что до сих пор Донецк обстреливается, — я несу ответственность. За то, что Славянск оставлен, конечно, я несу ответственность. И за то, что он не освобождён, я тоже несу ответственность.

Но, поскольку “за неимением гербовой, пишем на простой”, — мы создаём движение, чтобы хотя бы так, гуманитарно оказывать поддержку ополчению.

Сказать, что мы их обеспечиваем, нельзя. Но мы помогаем реально. Половина армии одета сейчас в зимнюю одежду, которую мы им поставили. Наша помощь идёт в войска.  А обеспечить гуманитарной помощью население способно только российское государство. Только государство! Из госрезервов надо брать. На те деньги, что собираем, мы можем помочь ополчению, семьям, раненым, но и то далеко не всем.

Александр ПРОХАНОВ. Оглядываясь на свою жизнь, не думаете ли вы, что все переломы в вашей жизни, броски, войны — это результат какой-то таинственной логики, которая заложена даже не в вашу натуру, а в судьбу?

Игорь СТРЕЛКОВ. Я против любой мистики в этом отношении. Просто считаю, что в каждой ситуации надо поступать —  не всегда получается, к сожалению, — правильно: “Делай, что должно, и будь, что будет”.

Александр ПРОХАНОВ. Но сами ситуации возникают случайно или логично?

Игорь СТРЕЛКОВ. В той каше, что образовалась после распада Советского Союза, может быть всё что угодно. На войне встречаешь таких людей, которые ещё больше прошли и испытали. Я оказался под прицелом камер. Но встречал огромное количество людей, которые этого заслуживают намного больше. И прошедших больше, и более талантливых во многом. У меня воевал офицер, который знает три языка, ещё до Донецка прошёл пять войн. Совершенно уникальной судьбы. Но по каким-то несовпадениям эти люди находятся под спудом. Может быть, их час ещё настанет. Эта мистика — реальная случайность.

Александр ПРОХАНОВ. Но у мистики есть своё поле. Она где-то существует, где-то реализуется. И реализуется не среди звёзд, а в человеческих взаимоотношениях. Вы не примеряете на себя политический кафтан?

Игорь СТРЕЛКОВ. Очень хотят на меня этот кафтан примерить. Но честно — мне рутинная работа никогда не нравилась. Я — разведчик, кавалерист, как Денис Давыдов. Он всегда тяготился регулярной службой. Хоть дослужился до генеральских чинов, лучше всего проявлял себя как партизан.

Я — человек прорыва, всегда иду на острие. Самые большие успехи, что у меня лучше всего получалось, — там, где надо было идти первым, проломить, зародить, начать строить. Дальше должны приходить другие — строить. Это — во-первых. А во-вторых, я не обладаю необходимыми навыками. Если идти в политику, то я мог бы себя проявить именно в переломные моменты. Рутина мне противопоказана. Я и сам заскучаю, потеряю интерес. Сейчас у нас относительно стабильная ситуация. У нас политика построена по принципу: замазался — добро пожаловать. Есть на тебя крючок — значит, можно с тобой работать. А честному человеку сейчас в политике делать нечего. Надеюсь, что-то изменится. Всё-таки война, она многое меняет.

Александр ПРОХАНОВ. В русской истории военные были неудачными политиками. Они почему-то не умели вписать себя в политику, даже когда были военными аристократами. Несчастная судьба декабристов. Поразительно вели себя военные в последние дни романовской империи…

Игорь СТРЕЛКОВ. Там была просто измена.

Александр ПРОХАНОВ. Вот военные так и занимались политикой — отдали власть Гучкову, Шульгину. А Тухачевский? Не сумел ничего сделать. Жуков был хозяин страны, власть в его руках была абсолютная. Он передал её Хрущёву.

Игорь СТРЕЛКОВ. У военного подспудно заложена функции подчинения.

Александр ПРОХАНОВ. Только не у латиноамериканского…

Игорь СТРЕЛКОВ. Латиноамериканские военные в основном и занимаются тем, что друг друга свергают. А мировых войн они не выигрывали.

Александр ПРОХАНОВ. А у турецких военных? Нет, там другие военные традиции. Русские военные всегда, реально получив власть, отдавали политикам, которые потом с ними же и расправлялись.

Игорь СТРЕЛКОВ. Я не совсем военный в классическом смысле. Командование такого рода для меня скорее случайно. Я — спецслужбист.

Александр ПРОХАНОВ. Как спецслужбист, вы имеете шанс стать крупным политиком. 

Игорь СТРЕЛКОВ. Политика сейчас — это манипулирование выборами. Ложь с экрана, ложь везде. Главное качество политика — вертеться, как флюгер. Я не умею вертеться, как флюгер, и не желаю уметь. Я хочу умереть честным человеком. И лгать не буду ни с экрана, никак. Если я не могу сказать честно, то лучше ничего не скажу. Я могу обойти какие-то темы, не более того. Лгать напрямую я не буду. Категорически не хочу.

В современном политическом устройстве для меня места нет, я это прекрасно понимаю.

Александр ПРОХАНОВ. Может, в настоящий момент нет. Но история переменчива, особенно русская история. В ней заложена огромная динамика. Я всей кожей чувствую, что временны, эти тишина и перемирие абсолютно иллюзорны. Самое дорогое у человека — это репутация. У вас огромная репутация.

Игорь СТРЕЛКОВ. Её сейчас пытаются утопить.

Александр ПРОХАНОВ. Не обращайте внимания. Шлейф, что на  вас навешивают, смехотворен. Может быть, у вас будут искушения, будут чародеи, которые захотят вас очаровать. Ждите, когда труба опять затрубит.

Игорь СТРЕЛКОВ. Надеюсь, что дождусь.

Александр ПРОХАНОВ. Иерихонские трубы всегда наготове, не волнуйтесь.

Игорь СТРЕЛКОВ. Главное, чтобы медные не зазвучали.

Александр ПРОХАНОВ. Медные вы уже прошли, остались иерихонские. Стрелков занял своё место в русской истории. Он совершил то, что мог совершить. И это, дорогой Игорь Иванович, драгоценный ресурс нашей с вами исторической реальности.

(Завтра)

«70–80 процентов гражданских в Донецке на грани голода» – (Газета)

Бывший глава минобороны самопровозглашенной ДНР Игорь Стрелков рассказал «Газете.Ru» о разворовывании гуманитарной помощи в Донбассе, разочаровании в премьере Захарченко, параллелях АТО с операциями в Дагестане, амбициях Ходорковского и Навального, отношении к «Спутнику и погрому» и Евразийскому союзу, а также о роли Владислава Суркова в минских протоколах. При этом экс-главком отказался публично обсуждать бизнесмена Константина Малафеева и роль Российской армии в успехах ополчения в Донбассе.

(Source)

upload-01-pic668-668x444-30896 upload-03-pic668-668x444-63274

Игорь Стрелков: Мозговой легко даст сто очков «форы» военным профессионалам

Первый министр обороны Донецкой народной республики Игорь ИвановичСтрелков рассказал свое мнение о командире бригады «Призрак» Алексее Мозговом и об отставке командира ополчения Горловки генерал-майора ДНР Игоря Безлера.

«Мозговой  — заслуженный и харизматичный командир, „с нуля“ создавший бригаду. Его военные знания оставляют желать лучшего и он это понимает не хуже тех критиков, которые пишут о нем, как о „непрофессионале“. Однако попытки его удалить от командования вызваны вовсе не причинами военной целесообразности.

На самом деле, то, что я слышу „с мест“ о деловых качествах новых „профессиональных“ командиров, заставляет скрипеть зубами… Не надо забывать о том, как наши „великие профессионалы“ (с училищным и военно-академическим образованием) загоняли танковые колонны на улицы Грозного и без передового охранения (за то с целым командармом в уазике во главе) въезжали прямо в расположение грузинского спецназа на окраине Цхинвала. А про то, как воевали совсем недавно „отпускники“ — я вообще молчу.

Так что многим нашим „академикам“ Мозговой легко даст сто очков „форы“. Его стремятся удалить чисто по политическим причинам — яркий и талантливый Мозговой слишком контрастирует с серым и невнятным Плотницким. Но даже если предположить, что смена Алексея целесообразна, то фактическое расформирование его бригады путем пуска ее на пополнение других соединений (ни чем особенно в этой войне себя не проявивших) нельзя объяснить ничем, кроме самого низкого интриганства. Аксиома военного искусства заключается в том, что „сработанные“, имеющие собственные боевые традиции и гордость воинские коллективы намного боеспособнее и устойчивее, чем свежесобранные формирования. С военной точки зрения следовало бы переформировать бригаду целиком, снабдить ее штатным вооружением и приставить лично к Алексею опытного военного советника».

Безлер

Удаление „Беса“ назревало давно. Признаться, несмотря на все его несомненные заслуги на первом этапе „горловской эпопеи“, лично я к его личности отношусь крайне противоречиво.

Наряду с несомненными лидерскими качествами, в характере Безлера присутствует неистребимая и очень весомая „махновская“ составляющая. Он всегда стремился обособиться и терпеть не мог подчиняться кому бы то ни было. Как только он получил отдельный канал снабжения, он сразу перестал мне подчиняться (хотя „зачистить“ от укров Горловку без моей поддержки людьми и оружием он не сумел бы никак). А стремление максимально расширить данную власть в июне обернулось тем, что он развернул свои силы не на захват Артемовска и Соледара с их хранилищами оружия и техники, а на „заселение“ своими гарнизонами Макеевки и других фактически тыловых на тот момент крупных населенных пунктов, вступая при этом в конфликты с другим „строителем собственного феода“ — непобедимым атаманом Козициным, а также с „Оплотом“ и „Востоком“.

Кстати, все „причитания“ почитателей военного таланта Безлера о том, что он „отстоял Горловку“, не имеют под собой совершенно никакой основы. „Бес“ уехал из Горловки в Россию в середине июля и не возвратился в нее вплоть до наступление ВСН во второй половине августа. Целый месяц (самый тяжелый) обороной Горловки руководил его заместитель — ветеран Афгана и Чечни „Боцман“, получивший еще в мае во время атаки на блокпост ВСУ тяжелое ранение и в результате лишившийся глаза, но не оставивший свой пост (не смотря на необходимость срочной операции, которая могла бы спасти поврежденный глаз). Именно его мы наградили недавно медалью „За оборону Славянска“. Сейчас с И. Безлером все в порядке. Где он находится — я прекрасно знаю. Периодически он бывает в Ростове. Вероятно, он получит какую-нибудь „представительскую“ должность в России от Минобороны ДНР. Либо будет нацелен на выполнение других задач».

(Source)

Стрелков: ДНР и ЛНР – “язва”, стравливающая русский и украинский

С.ДОРЕНКО: Вопрос Стрелкову: «Почему так важен аэропорт в Донецке?». «Вы были всегда уверены в том, что вы встали на верный путь. Не было хотя бы маломальского ощущения, что вы делаете или совершаете ошибки», – пишет Александр. И так далее. Вопросов пятьдесят. Давайте начнем с этого, морального. Я его просто прочитаю. Игорь Иванович, здравствуйте. Рад приветствовать. Вопрос вот так звучит. Он деликатный, но в нем может быть и какой-то упрек. Вы всегда ощущали, что все, что вы делаете ради Новороссии, – это верный путь? Не было хотя бы какого-то маленького ощущения, что может быть что-то не так?

И.СТРЕЛКОВ: Очень сложный вопрос. Ответить на него однозначно достаточно сложно. Что я могу сказать? В целом я уверен, что, несмотря на все последствия сделанных мной поступков… Будем говорить так, я был не один, конечно. Несмотря на все эти последствия, я уверен, что мы находились и находимся на правильном пути. Вопрос заключается только в том, как будет реализовано, как будут в дальнейшем использованы наши действия.

С.ДОРЕНКО: Вы говорили, что был мост на север в Славянск и этот мост, было его все время жалко, как бы планы у вас были на этот мост, что пойдет оттуда помощь. В конце концов этот мост был взорван. Это одно из больших разочарований? Ведь вы оценивали ситуацию так, что сколько-то надо продержаться и все, но выяснилось, что нет.

И. СТРЕЛКОВ: Естественно, когда мы пришли в Славянск, мы ни в коем случае не рассчитывали на столь долгую войну, на столь большие жертвы среди местного населения и на столь нерешительное поведение Москвы. После Крыма у нас была эйфория. Настоящая эйфория в плане того, что Россия наконец-то начала возвращаться на свой исторический путь – тот, который для нее был предназначен, традиционен для нее. И мы рассчитывали, что тоже самое будет в Новороссии. В принципе, у нас были основания рассчитывать на это.

Continue reading

Игорь Стрелков, информация за день: противник понес потери и отступил

Сведения от Стрелкова Игоря Ивановича.

«Итоги вчерашнего вечера и сегодняшнего утра:

Успехи великих укров:

— Украм удалось восстановить блокпост на повороте в Красный Лиман. Они сами его оставили безхозным за трое суток до того и нашими силами он не занимался (ибо там были выявлены понапрасну ждавшие нашего „отчаянного прорыва“ секреты ихнего спецназа).

— укры перегнали больше 1000 солдат всех ведомств и массу боевой техники из района Долгенькое-Долина в район БЗС — дорога на Донецкое. Где у них и так (со 2 мая) стоит блокпост.

— укры шквальным артиллерийским огнем нанесли дополнительные повреждения на 100% уничтоженным вагонам в районе между Андреевкой и Славянском.

Наши скромные действия:

— Сегодня в ночь обстрелян аэродром в Краматорске. Возник пожар, у противника около 5 раненых и убитых.

— На рассвете несколькими выстрелами из ПТРС и продвижением пехоты противник (3 БТР с пехотой) был выбит из Семеновки и поспешно отошел в южном направлении. Попытка нанести нам потери огнем из 8 БТР с севера сорвана арт.налетом (50 мин кал.82-мм). В ходе перестрелок в районе Сользавода противник понес потери в живой силе и отступил в сторону БЗС. Семеновка прочно в наших руках, в настоящее время тщательно укрепляется.

— Разведгруппа ополчения подошла ночью вплотную к БЗС, миновала охранение противника и выпустила “в сторону” блокпоста три гранаты из подствольников. В результате противник около 30 минут успешно воевал друг с другом — с применением пулеметов БТР и минометов кал.120-мм, стреляя во все стороны. Не думаю, что понес потери, но боеприпасы придется пополнять…
Примерно так»…

Комментарий Игоря Стрелкова по поводу его гибели, анонсированной в украинских СМИ:

«Внимание! С Вами говорит то, что еще вчера было Стрелком…. Собственно, оно до недавнего времени всерьез считало, что по-прежнему осталось оным человеком. Но потом прочитало, что его убили… С учетом убедительности изложения, а также не вызывающей никаких сомнений абсолютной правдивости укрСМИ, оно (то есть я) поняло, что уже являюсь неживым объектом… Теперь в раздумьях-то ли оно (то есть я) зомби, то ли что-то еще инфернальное…

P.S. Помнится, только в 2001 году в районе лагеря Хатуни меня местное чеченское население «упокоило» не меньше трех раз…

Но больше всего мне понравилось. что я «отчаянно пытался вырваться из города»… 🙂

Под Славянском (15 мая 01 ч. 30 мин. по Москве)

«Пока относительное затишье. Изготовились и стоят. Простреливают из пулеметов окрестности, время от времени кидают мины — осветительные и обычные. Уже и гаубичные снаряды осветительные (они намного дольше горят) „вешают“ в небе.
За Славянск я не очень беспокоюсь — тут у нас народу много и оборона эшелонирована в глубину. А вот за Краматорск опасаюсь. Оружия там не шибко много… Но есть порох в пороховницах! И, самое главное, весь опыт крымской и текущей кампаний просто вопит о том, что ВОЕВАТЬ ВСЕРЬЕЗ укры не смогут. Во-первых — не умеют. А во вторых (и это главное) — не хотят — ибо не за что подавляющему большинству воевать. Включая и большинство офицеров.

Что же до остального… я даже не очень представляю теперь — сколько их тут собралось рядом с нами. Похоже, почти вся их армия… ну, по крайней мере, боеспособная ее часть. Но реально в городском бою смогут принять участие только тысяча-полторы человек — спецназ и нацгвардия. Остальные просто не пойдут под любым предлогом. В лучшем случае — будут закреплять территорию».

Староварваровка.

«После недавнего боя в Староварваровке между правосеками из нацгвардии и „обычными“ ВВэшниками, а также с учетом знания настроений подавляющего большинства „обычных“ военных, практически уверен, что „всем, что осталось“ (а осталось довольно много) не звезданет. А если и звезданет-то значительная часть улетит Бог знает куда — в первую очередь в небо.
Если же в небе появятся все-таки „Путинские соколы“, то через несколько часов у нас будут сотни, а через сутки — тысячи пленных и перебежчиков. В любом случае, город им взять быстро не удастся. Возможно — и вообще не удастся, потому как умоются кровью».

Тем не менее:

«Никого мы «рубить» специально не собираемся. Тем более, что с той стороны множество случайно попавших на войну людей, пригнанных насильно и не имеющих никакой мотивации воевать. Если атакуют — будем бить».

(Source)

Интервью по вопросу “Война в Сирии – уроки для России”

– Основа успеха в войнах нового типа – это превентивные специальные, а не крупные войсковые операции. Своевременно устранив, пусть внешне не всегда законными способами, нескольких главарей, такие операции сберегают тысячи и тысячи жизней, целые регионы. Именно так действуют Вооруженные силы и спецслужбы Израиля, и результат налицо: несмотря на враждебное окружение, безопасность израильских граждан на порядок выше, чем в любой другой стране Ближнего Востока. В связи с этим есть одна важная проблема. Речь идет о готовности к нанесению ударов за пределами своей территории, в том числе по тем государствам, которые поддерживают террористов. Мы исходим из того, что без уничтожения баз террористов победа над ними невозможна.

Одновременно необходим жесткий контроль над своими границами. Проблема Сирии, как мне представляется, состоит в том, что границы страны реально не закрыты и каналы поступления пополнения и снаряжения боевикам действуют практически без какого-либо противодействия со стороны государственной власти (за исключением ряда направлений).

Надо быть реалистами. Удары наносятся по тем странам, которые для этого созрели. Самый главный в связи с этим вопрос для нас – созрела ли Россия, чтобы в ней повторились сирийские события. Следует признать, что Сирия изначально была уязвима. 80% населения – сунниты, а власть находится в руках алавитов, то есть у 10% населения. Еще 10% населения – это представители других этнорелигиозных групп.

Что было в Ливии? Власть принадлежала группе племен, численность которых составляла около 10% населения страны. В этих условиях так называемую революцию реально поддержало большинство населения. Аналогично мне видится и ситуация в начале 90-х годов прошлого века в Югославии. Политические и демографические изменения во многом определили то, что в 1999 году Югославия созрела для вторжения, и эта агрессия состоялась.

Сейчас мы наблюдаем в России картину, которая приближается к тому, что мы видели в Югославии или наблюдаем в Сирии сегодня. Из этого мы и должны исходить. Когда мы говорим о действиях Вооруженных сил, специальных служб, органов правопорядка, нельзя забывать, что, не выкорчевав корень, мы не добьемся победы над противником. Противник нападет тогда, когда сочтет нас максимально слабыми.

Сейчас же мы имеем очень тревожную ситуацию с демографической ситуацией в целом по России, в первую очередь это относится к русской нации. Демографическая картина нашего общества меняется с такой стремительностью, которой в принципе нигде не было. Идет мощный процесс вытеснения русских жителей с территорий Кавказа, Поволжья, Тувы. Кое-где этот процесс уже завершен. Так, в Туве было 33% русскоязычного населения, а сейчас там осталось 8%.

Кроме того, мы имеем массовую миграцию в Россию, которая составляет, по различным оценкам, до 15–20 миллионов человек. Это порой совершенно чуждые нашему обществу люди, которые не могут быть «переварены» ни за одно, ни даже за два поколения. Найти решение проблемы миграции очень трудно. В современных условиях любой работодатель, любая фирма или государственная структура, нуждающаяся в рабочих руках, заинтересована в том, чтобы привлекать иностранную рабочую силу. Это всегда выгоднее.

Даже в ситуации, когда оплата труда гражданам РФ и мигрантам одинаковая, работодателю выгоднее нанимать иностранца. За него часто не платят налогов, никаких страховок, никаких отчислений. Поэтому крупные корпорации лоббировали и будут лоббировать массовый завоз мигрантов. В среднем, по статистике, мигрант в России работает три года. Далее он, как правило, уходит или в теневой бизнес (если не работает там с самого начала), или в торговлю. Вместо него надо брать нового мигранта. При этом никто обратно не уезжает. Поэтому этот поток только нарастает, и эта тенденция будет сохраняться. В Киргизии, например, каждый второй житель работает в России.

Опасность заключается в том, что эти люди, объективно находящиеся часто в бесправном, ущербном положении, представляют собой благодатную почву для радикального ислама. Исламистские центры, подобные недавно закрытому в Санкт-Петербурге, есть и в других городах. Причем они уже перестали быть мононациональными, а объединяют в своих рядах представителей разных национальностей, исповедующих ислам.

Поэтому необходима решительная борьба с распространением радикального ислама. Эта борьба должна быть законной, но очень жесткой, может быть, даже выходящей за рамки соблюдения прав человека. Необходимо учитывать, что противник в такой войне ничем себя не стесняет. Процесс миграции нельзя закрыть или запретить. Можно задержать сотни, тысячи незаконных мигрантов, но процесс не остановим, если не принять серьезные меры на государственном уровне.

Другими словами, ситуация продолжает зреть. А вот когда она созреет, все и произойдет. Если не будет резких изменений в развитии политической ситуации в стране, если власть не поймет корни проблем, если будет иметь место коррупция, то опасность взрыва внутри страны выглядит очень высокой. Мы окажемся в проигрышной позиции, будем атакованы, взорваны изнутри и разгромлены. Сегодня сложилась такая ситуация, что война может начаться в любой момент, по щелчку пальцев. Как только у нас разразится экономический кризис, сразу начнется война. Если мы не сделаем соответствующие выводы, придем к тому же, к чему пришли и Асад, и Каддафи, и Милошевич. Следует понимать, что потенциальный противник неизбежно атакует нас, как только власть активизирует свои усилия по консолидации государства. И вот тогда сирийский опыт нам может очень пригодиться.

Далее, я не совсем согласен с тем, что мы имеем сейчас войну нового типа. Все новое – это хорошо забытое старое. Войны нового типа в этом смысле ничего нового не несут. В 1917 году мы имели внутри страны точно такую же ситуацию. У части политической элиты созрел замысел переворота, она начала претворять этот замысел в жизнь, в том числе с помощью распропагандированной улицы, с помощью войск, которые не желали идти на фронт. В результате, не приняв своевременных мер для нейтрализации этой элиты, власть в России не смогла подавить улицу, и под давлением этой элиты власть сама в конечном счете рухнула.

Напомню, что в 1917 году деятельность недовольных политических элит активно направлялась и поддерживалась иностранными посольствами, другими скрытыми и тайными международными структурами. Поэтому, как я считаю, о войнах нового типа можно говорить достаточно условно.

Основная задача, которая стоит перед всеми силовыми структурами, – не допустить расползания «ткани» государства. Если ситуация ухудшается, то необходимо переходить к следующему этапу силовой операции, и там уже одними точечными специальными операциями не обойтись.

– Игорь Иванович СТРЕЛКОВ, полковник запаса

Источник: Anna-News

2-й Русский Добровольческий Отряд в Боснии 1992-1993 годы

Добровольцы из России воюют в Югославии. Именно добровольцы, а не “солдаты удачи”. Не были они наемниками и в Боснии, где с оружием в руках сражались на стороне сербов. Нынешняя война, которая, судя по всему, только разворачивается, только набирает силу, – эта война не может быть понята в отрыве от кровавого противостояния середины 90-х годов. Свидетельство тому – “Боснийский дневник” Игоря Г., который редакция “Спецназа России” представляет вниманию читателей.

Шел 1992-й год. В конце июля завершилась война в Приднестровье. Завершилась вничью, по мнению большинства ее участников. У многих из них, уже понюхавших пороху, потерявших друзей и ожесточившихся, осталось чувство, которое коротко можно выразить фразой: “Не довоевали”. После первой эйфории – живы! – наступало состояние, знакомое большинству профессиональных вояк: желание вновь рисковать, жить “полной” жизнью. Это так называемый “синдром отравления порохом”. Народ был разный. В рядах добровольцев находились “идейные” монархисты, казаки, коммунисты, просто “любители повоевать”, наконец, случайно попавшие на войну люди.

Уже в последние дни Приднестровской кампании, накануне ввода “миротворческих сил”, многие “ничтоже сумняшеся” собирались воевать дальше. Одних, наименее склонных к обоснованию своих желаний, влек Карабах. Другие поглядывали на Абхазию, которая пользовалась поддержкой “патриотической” прессы. И очень многие обращали свои взоры к Югославии, о которой ходила масса всевозможных слухов. Среди последних был и автор сей статьи.

Сейчас, когда на Балканах полыхает новая война, когда добровольцы из России всеми правдами и неправдами стремятся пробраться в Югославию, – именно сейчас опыт добровольцев, воевавших в Боснии, представляет несомненный интерес.

Автор ставит своей задачей лишь ознакомить читателей с событиями, участником которых он (и некоторые из его товарищей) был в 1992-1993 годах, а также с некоторыми своими выводами, касающимися прошлого и настоящего, происходящего ныне очередного Балканского побоища.

Так получилось, что в Боснию по большей части попадали уже устремленные люди. Вот и оба моих спутника – Андрей Нименко и “Ас” (Александр Мухарев) были моими товарищами по Приднестровью. Оба воевали в ТСО (Территориально-спасательный отряд), в батальоне “Южный”, участвовали в боях на Кицканском плацдарме. С нами ехал и “вербовщик” – Ярослав Ястребов (оказавшийся, как выяснилось позднее, весьма неприятной личностью). Всю дорогу вспоминали о боях, в которых участвовали, искали (и находили) общих знакомых, гадали, – как обернется для нас эта авантюра. Из всех ехавших Ас обладал наиболее богатым жизненным и военным опытом. Он и был назначен командиром отряда, получившего в прессе громкое название “Царские волки”, а на самом деле скромно именовавшимся 2-м добровольческим. Что до идеологии, то все трое, сидевших в поезде, считали себя монархистами и патриотами (странное, должно быть, для человека, далекого от нынешней России, сочетание: казалось бы, одно подразумевает другое, но это не так). А, в общем, оба моих попутчика в политике не слишком разбирались. Для них, по крайней мере, вначале, совершенно неизвестны были ни причины этой войны, ни ее цели.

С поезда (мы ехали до Белграда) нас посадили в машину и повезли прямо в Вышеград. Ехали через всю Сербию. Мимо пролетали холмы и поля Шумадии, аккуратные города и поселки. Нас, впервые попавших за границу, поражал четко видимый достаток во всем: и в глади широких автобанов, и в массе частных (2-3-х этажных) домов, в обилии автомашин “престижных” марок, ухоженности полей и придорожных кафан. Мы попали “на Запад”. Невольно возникал вопрос: зачем этим людям воевать? Меж тем, равнины сменились горами. Мы проехали Ужицу и за стеклами замелькали туннели, обрывы, горные озера и монастыри. Леса были еще в зелени, хотя уже наступил ноябрь (в Москве вовсю шел снег).

Картины достатка и мирного спокойствия впервые нарушил пограничный контроль на Боснийской границе. Несколько “дедов” с карабинами, в зеленых шинелях стояли у шлагбаума. Вид у них был явно не воинственный. Совсем иначе выглядели 2-3 солдата “военной полиции”: молодые здоровые парни в щегольском камуфляже, обвешанные нашивками и пистолетами. Придет время, и мы научимся распознавать в этих “героях” любителей бегать с поля боя при малейшей опасности, а пока мы, невысокие русские, смотрели снизу вверх на двухметровых “громил”.

За КПП пошли совсем иные картины: сож-жены дома и целые села. Следы пуль на стенах, полное безлюдье – здесь не так давно прошел Ужицкий корпус, и мусульмане панически бежали из своих родных мест.

Итак, 1-го ноября 1992 года мы прибыли в город Вышеград, занятый 2-й Подринской легкопехотной бригадой Войска Сербской Республики. Там уже находились двое русских, приехавших на два дня раньше: Тимофей Б. (бывший капитан III ранга ВМФ СССР) и Валерий Б. (впоследствии прозванный “Меченным” и “Причником” – бывший лейтенант-замполит). С этого момента начал свое существование 2-й РДО.

В город мы приехали под звуки перестрелки – сербская артиллерия вела огонь по позициям мусульман, находившихся всего в километре от города. Вечером мы получили автоматы (неважная копия нашего “Калашникова”) и попали на ужин, устроенный командованием бригады в нашу честь. Надо отдать сербам должное – ни тогда, ни позже они не скупились на угощение.

14 ноября мы впервые познакомились с “сербским способом” атаки. Группа в двадцать бойцов (в том числе трое русских) подошла к сельцу Закрсница. Обнаружили шесть мусульман. С расстояния трехсот метров по селу открыли огонь из трех пулеметов, гранатомёта, стрелкового оружия. Двух “муслимов” убили (одного из них снял снайперски Ас). Бойцы противника живо отвечали из домов автоматным огнём. Они не прекратили огонь и после того, как один из домов разнесли четырьмя гранатомётными выстрелами. У сербов потерь не было. Но вместо того, чтобы спуститься с горы и взять село, сербы (очень довольные) ушли назад. При этом едва не погиб Андрей Нименко, который, ожидая сербской атаки, спустился к самым домам, собираясь забросать их гранатами.

Закрсница эта стала “камнем преткновения” для сербов. Мусульмане держали там небольшой, но стойкий гарнизон. Они, несмотря на постоянные миномётные обстрелы (Вышеград был в двух километрах, сразу за горой), умудрились даже пасти в этой долине большое стадо коров. Ещё пять раз сербы ходили в “напады” на него. Был случай, когда Ас и Андрей вошли в само село, забросали гранатами и расстреляли из гранатомёта два дома, но, не поддержанные сербами, вынуждены были отойти. Другой раз, спустившись в утреннем тумане с горы, группа русских выпустила в окна дома, где слышались голоса, две одноразовых “Золи”.

Всё же сербы не потеряли под Закрсницей ни одного человека. А мусульмане ушли оттуда после того, как миномётным огнём “накрыло” их стадо. Ноябрь был омрачён ещё и внутренними неладами. После нескольких походов в горы стал “подавать голос” Тимофей Б. Ещё во время боя 5-го числа он вступал в пререкания с Асом, что не помешало ему первым исчезнуть с поля боя. Дальше – больше. Начиная с 10-го числа, Тимофей заявил, что больше он в горы не пойдет, что Ас плохой командир что все мы дилетанты по сравнению с ним. Это не мешало “доблестному” майору каждый день напиваться в казарме, пока остальные ходили на акции. Тимофей демонстрировал хорошо знакомые мне и Андрею (Ас не служил в СА) качества советского офицера – тупое самодовольство и ничем не обоснованные претензии. В итоге, 18 ноября, его выгнали из отряда, но еще месяц он болтался по городу, ничего не делая.

В конце ноября отряд пополнился шестью новыми добровольцами. Часть из них- Андрей Мартынов, Михаил П. и Валерий Г. – прошли Приднестровье, трое других ещё не были обстреляны. 22-го ноября мусульмане спустились с Видовой горы прямо в пригород Вышеграда (Околишты), расположенный на левом берегу Дрины, и выстрелом из гранатомёта повредили подстанцию, дававшую городу электричество. Удивительный для нас, русских, факт – в этой войне можно зачастую смотреть телевизор или говорить по телефону с Москвой, находясь в нескольких ста метрах от передовых позиций.

Диверсия вызвала панику (в штабе, по сербскому обычаю, не было даже дежурного офицера) и наш выезд на позиции. Если бы мусульмане действительно решили бы атаковать, то, боюсь, кроме нас, город бы не стал защищать никто. Однако все обошлось. Мы же в течение нескольких дней усиливали гарнизон села Горна-Лиеска, ежедневно выходя на прочёсывание или в засады (несколько раз – с незначительными перестрелками). В эти же дни мусульманские снайперы ранили на позициях несколько сербов.

В конце ноября командование бригады (командант – бывший кадровый подполковник Югославской Армии Лука Драгичевич – свинья и коммунист) задумало все же отбросить противника подальше от города: сбить его с горы Орлина, выбить из сёл Почивал, Холияцы, Претиша. Для этого подтянули отряд наёмников (сербов) из-под Сараево, подвели новую гаубичную батарею. Немалую роль в планах отводили русским.

Меж тем настроения в отряде (насчитывавшем восемь человек в строю) были далеко не лучшие. Русские уже убедились, что у сербов нет и доли той храбрости, что прославила их в 1-ю мировую войну; что “итервентна чета” Бобана воюет ради грабежа захваченных сёл, а под пули подставляет себя крайне неохотно; что сербы, оказывается, хорошо заплатили “вербовщикам” в Москве, но не намерены платить русским здесь. Потом, правда, начали выплачивать по 100 – 150 немецких марок в месяц. Наконец, русские наслушались о зверствах сербов от них самих, и хотя мусульмане и хорваты ничуть не лучше, но это произвело не самое благоприятное впечатление. Все же господствовало убеждение: мы должны защищать простых сербов, которым (в отличие от наемников Бобана) бежать некуда и которые ни в каких зверствах не замешаны.

Конец ноября прошёл в приготовлениях к атаке. Сербская “секретность” привела к тому что “от Хуанхэ до Матушки-Волги все знали секретнейший план”. Достаточно сказать, что за два дня до боя гурьба сербов-добровольцев звонила в Ужицу и хвасталась: “Скоро напад”, а за сутки командование театрально потребовало от противника “сдать оружие”, угрожая атакой. Задача, поставленная нашему отряду (на начало декабря в нем было десять русских и один серб), заключалась в следующем: пройти так же, как 5 ноября, в тыл, занять господствующую высоту и открыть огонь по селу Почивал и позициям противника. Отвлекая на себя внимание, мы должны были дать сербам возможность атаковать позиции с фронта. Общая атака была намечена на 10.00.

3-го ноября наш отряд ночью залез в гору и к утру вышел на заданную позицию, после чего был обстрелян и залег вдоль гребня. По рации мы узнали “добрую” весть – общая атака была отложена на три часа. Мы продержались как раз столько же. Мусульмане вели по гребню огонь из автоматов и пулеметов. Причем их самих видно не было. Пули били по камням. Андрею М. осколок разрывной пули попал в веко, Валере “Меченому” пуля оцарапала ствол автомата. Однако огонь противника не был бы столь губителен, если бы к нам в тыл (на то место, где уже давно должны были бы быть сербы) не вышел их снайпер. К тому времени у нас кончились ленты к пулемету. Держались, бросая вниз по склону ручные гранаты. Огнем снайпера был сбит наш пулеметчик Андрей Нименко (разрывная пуля попала ему в спину – он жил ещё 10 – 15 минут), тяжело ранен разрывной пулей в бедро был Игорь Казаковский. Осколком тромблона зацепило (легко) Юрия – добровольца из Москвы.

Спасаясь от огня снайпера, все начали скатываться вниз с гребня. Связь в цепи прервалась. Ас, ходивший в полный рост под пулеметным огнем, пытался наладить взаимодействие, но в этот момент противник полез на штурм и вышел на гребень. Вниз полетели ручные гранаты. Рядом с группой ребят (Ас, раненый Игорь, Саша Кравченко) упала наша русская “РГ-42”. Но по счастливой случайности, бросивший её муслим не разогнул усики и выдернул кольцо без чеки – граната не разорвалась. Мусульмане били вниз из автоматов, но прочёсывать побоялись. Впрочем, им и так достались трофеи – на гребне остались два пулемета, кучи растрепанных лент. Тем не менее, снайпер ещё долго обстреливал склон, пытаясь достать передвигавшихся русских. Лишь к вечеру с помощью сербов, удалось вынести потерявшего много крови Игоря. А Андрея Нименко, спрятанное тело которого осталось под гребнем, вынесли лишь через два дня.

Меж тем, пока несколько десятков бойцов противника “разбирались” с нами, сербы предприняли общую атаку. Группа добровольцев-черногорцев (Чаруга, его брат Радое и их друг Марконе – действительно храбрые и достойные воины, не подчинявшиеся штабу бригады) зашли в тыл мусульманам и огнем из снайперских винтовок истребили расчёты миномётной батареи (Чаруга сам был ранен пулей в руку.) На позициях противника началась паника. Воспользовавшись ею, чета Бобана, потеряв всего двух легко раненных, завладела Почивалом, захватив неисправный танк (мусульмане бросили его только после того, как расстреляли все снаряды), пушку и крупнокалиберный пулемет. Были взяты и пленные. Достались сербам и четыре миномёта. Одновременно в двух километрах западнее наёмники при поддержке танка и БТР взяли село Претиша, но дальше не смогли продвинуться.

Ещё два дня в горах продолжались перестрелки, пока сербы прочно не заняли взятые позиции. 7-го ноября около 70 сербских солдат с броневиком вышли в с.Холияцы и учинили прямо эпический грабеж. Со стороны это выглядело крайне живописно. Нестройная толпа разномастно одетых людей (камуфляж, защитные куртки, шайкачи, чубары, пилотки) тащат на плечах видеомагнитофоны, телевизоры, радиоприёмники. Кто-то ведет найденный мотоцикл, кто-то – аккумулятор из “Фольксвагена”. Рядом сербы гонят захваченных коров и телят. Из-под ног шарахаются куры – на них никто не обращает внимание. Бегают ставшие враз бездомными кошки и собаки. И один за другим вспыхивают и горят, бросая в синее небо клубы черного дыма, богатые двухэтажные “кучи”. Шум, гам. Но вот с дальней горы раздается очередь – какой-то вражеский стрелок. Пули свистят высоко. Толпа начинает метаться. Люди прячутся за стены домов, за камни.С сербских позиций разом откликаются два пулемета, и стрелок замолкает. Успокоившись, толпа снова, не торопясь, двигается в гору…

Неудачный бой 3 декабря в значительной степени деморализовал отряд. В разговорах постоянно звучали не слишком лестные отзывы о сербах (особенно о командовании). Начались случаи пьянства. Некоторые бойцы, пользуясь своим “добровольческим” положением, начали бесконтрольные “походы” в город, учиняя там пьянки и стрельбу. Для сербов считалось честью принять и напоить ракией любого русского.

Уехали прикомандированные к отряду Женя И. и Юра И. Сбежал серб Симо Глишиц (прихватив часть отрядного имущества). Зато прибыло пополнение – приехали из России Андрей Б. и Петр Малышев (пал смертью храбрых впоследствии – 3 октября 1994 года, в атаке на горе Мовшевичка-брдо под г. Олово, в составе 3-го РДО). Таким образом, в отряде оставалось десять бойцов. 8 декабря мы праздновали 30-летие Валеры “Меченого”. Стол был очень скромным и без спиртного.

Меж тем обстановка в районе Вышеграда оставалась достаточно неясной. Как выяснилось из показаний пленного, атака нашей бригады началась меньше чем за сутки до такой же атаки со стороны мусульман. Потеряв в бою всю имеющуюся у них в этом районе артиллерию и около 40 человек, те, однако, не совсем утратили боеспособность. Так, в ночь на 8-е, они приблизились к недавно занятым сербами позициям и произвели их обстрел из стрелкового оружия. На “положае” сидела так называемая “дидова рать” (пожилые ополченцы). Естественно, что, едва начался обстрел, всё это “воинство” дружно побежало, потеряв одного человека убитым. К счастью, противник либо, не ожидая подобного, либо, исходя из каких-то своих соображений, не стал занимать брошенные окопы.

В отместку чета Бобана совершила “набег” на село Твртковичи, окончившийся, по обычаю, безрезультатно. Пока Бобан ходил в “напад”, наш отряд прикрывал ремонтников, чинивших высоковольтную линию, проходящую от электростанции куда-то на север. Раньше эта линия была под контролем противника, но после операции 3-го числа оказалась на сербской, частично – на нейтральной, территории. “Военное” значение её было очень велико – за “струю” (электричество) шла валюта, на которую, собственно, и содержалась 2-я Подринская бригада. Убедившись, что противника поблизости нет, наша команда вместе с черногорцами Радое и Чаругай спустились в село Незуци, где учинили то, что принято называть “тактикой выжженой земли”. Т.е. после маленького грабежа (проделанного сербами), село частично сожгли (всю ночь потом над горами стояло малиновое зарево пожара). Отдыхали на “электране”. Нас всегда удивляло: почему этот важнейший объект, находящийся вдобавок под самым носом у мусульман и довольно слабо защищенный, ни разу за все войну не подвергся нападению. Первоначально мы полагали, что противник просто хочет сохранить её для себя. Но нас “обнадёжили”: просто электростанция исправно продолжала давать “струю” в осаждённое Сараево – нападать на неё не было смысла. Насколько это верно, выяснить нам не удалось.

Последующие дни были заняты (как у нас, так и у сербов) внутренними склоками. За постоянное пьянство отчислили из отряда Валеру (последний, под кличкой “Крендель”, до сих пор где-то в Сараево), и тот ушёл на миномётную батарею к сербам. Вернувшийся из Ужицы (где пребывал почти постоянно) Михаил заявил, что он “договорился” с командиром другой бригады на высокую оплату за “диверсионные акции” под его, Мишиным руководством. После споров и перебранок Миша, Пётр Малышев, Андрей Б. и Василий В. уехали в тыловой гарнизон на границе с Сербией.

Пока мы решали свои проблемы, взбунтовалась чета Бобана. На 11 декабря была намечена большая операция по прочёсыванию района к северу от Вышеграда. Вместо выхода на задание Бобан привёл свою чету в штаб, где заявил, что ни он, ни его люди не пойдут никуда, пока не получат новую униформу и жалованье за два месяца, которые им задолжали. Вид у “четников”, явившихся в полном вооружении (даже с пулеметами), был весьма впечатляющим. После нескольких часов ругани у командования откуда-то нашлись и новая униформа, и деньги, а меж тем всего за пару дней до того они клялись, что у них ничего нет и в помине.

12 декабря чета Бобана начала новый “напад” на долину Закрсница. Наша группа (пять русских и шесть сербов с броневиком) двигалась вниз по левому берегу Дрины вдоль дороги, осматривая пустые сгоревшие села. Противника мы не обнаружили, хотя зашли на “нейтралку” довольно глубоко. На обратном пути группа несколько углубилась в ущелье, где броневик дал несколько очередей из крупнокалиберного пулемета в сторону Закрсницы, где шёл (судя по звуку) интенсивный бой. На этом наше участие в операции и ограничилось. В общем, сербы и на этот раз Закрсницу не взяли, хотя и отошли без потерь.

В тот же день поминали покойного Андрея Нименко (9 дней). Ходили на кладбище. С большим интересом осматривали памятники, среди которых попадались кресты солдат, павших в Балканских и 1-й мировой войнах. По словам священника, на месте, где сейчас хоронят погибших, когда-то была братская могила семидесяти черногорских добровольцев, погибших в боях с австрийцами в 1914 году. Теперь здесь было 35 “свежих” крестов (ныне их втрое больше).

13 декабря отряд выехал в Белград на отдых, где пробыли 5 дней. Город оставил по себе не слишком приятное впечатление. Хотя нас и хорошо принимали (мы жили в частном доме в Ново-Пазово и гостили в клубе Сербской Народной Обновы – монархической партии), неприятно поразили после Вышеградской патриархальности “интернациональный” базар, обилие юных русских проституток, стычки с отдельными сербами (“Убирайтесь домой!”) и т.д. Должен сказать, что в изрядно надоевший Вышеград возвращались с радостью, с чувством, что мы там нужны.

Возвращение было тревожным: накануне город обстреляла вражеская артиллерия – несколько снарядов упали в районе церкви. Две девочки были ранены, легкое ранение получил и один из священников – отец Марко.

На следующий день по возвращении наш отряд снова объединился – все мы переехали на левый берег Дрины в Околишты (окраина Вышеграда). К нам присоединился Женя Мальготин (“Одесса”, впоследствии был дважды ранен), попавший в Вышеград случайно. До этого он торговал елочными игрушками в Ужице.

К вечеру отряд вышел на усиление позиций к селу Почивал. Сербы ждали нападения, – утром на противотанковой мине подорвался “джип”, подвозивший продукты. Мины были заложены чуть ли не “под носом” у сербов. Взрывом уничтожило полмашины. Другую половину отшвырнуло метров на восемь. По обочине были разбросаны куски железа, автоматные рожки, окровавленные тряпки. Погибли два серба (оба были нам знакомы).

В течение суток занимали окопы на Почивале. Село разрушено почти до основания – кругом воронки от снарядов и мин, валяются неразорвавшиеся бетонобойные бомбы – следы непрерывных обстрелов сербской артиллерией. Сербы укрепились плохо. В основном, использовали мусульманские окопы, а новых отрыть у них не доставало желания. Маскировка отсутствовала напрочь, – “ратники” палили костры прямо на гребне высоты, не утруждая себя даже чем-нибудь скрыть огонь. Несколько раз мы будили спящих сербских часовых. Словом, караульную службу в эту ночь несли, как положено, только мы. Промерзли и пропитались дымом. К счастью, противник никак себя не проявил. Глядя на поведение стражи, Ас принял решение впредь выставлять на ночь дневального у входа в казарму, где нас разместили. Последнее неукоснительно соблюдалось все время, пока мы пребывали в Вышеграде. Позже мусульмане “наказали” сербов за подобную халатность. В феврале хоронили двух погибших на Почивале.

По возвращении в казарму из отряда был отчислен Михаил. Отчисление сопровождалось угрозами последнего “разобраться с нами”, что вызывало лишь усмешки – Миша наглядно доказал свою “храбрость”, пьянствуя по тылам. В тот же день (21 декабря) отряд пополнился четырьмя новыми людьми. Эдуард С. четыре года воевал в Афганистане, имел боевой орден и несколько медалей. Дослужился до звания майора и должности начальника артиллерийской разведки десантной дивизии. Отмечу, что Эдик не раз наглядно демонстрировал свою выдержку и высокий воинский профессионализм. Василий А. служил лейтенантом милиции в Петербурге. Спокойный “как слон”, он позже завоевал большой авторитет как корректировщик нашей батареи.

Игорь А. (“Хозяин”), типичный, на мой взгляд, наёмник, приехал воевать по “привычке”. Он успел побывать в Приднестровье и Карабахе. Храбрый и профессиональный солдат, он обладал одним недостатком, разом перечеркивавшим его достоинства, – пил запоями, в пьяном состоянии становился совершенно неконтролируемым.

Последний из новоприбывших, Александр Р. (“Птица-говорун”) отличался хитростью, подлостью и длинным языком, “блистая” этими “качествами” ещё в Приднестровье. Пополненный отряд получил от сербов броневик. Уважение к нам, кстати, всегда возрастало по мере увеличения нашей численности, хотя, надо сказать, Ас к тому времени уже обладал в городе легендарной известностью. 23 декабря отряд вместе с четой Бобана прочёсывал район сёл Закрсница, Туста-Мед, Церны Врх. Мусульмане оставили свои позиции, и ушли из этих сёл – никого обнаружить в них нам не удалось. 24-го началась крупная (для наших масштабов) операция. Сербы решили взять большое село Джанкичи, расположенное примерно в семи километрах к западу от Вышеграда. По их сведениям, в селе стоял значительный гарнизон, а подходы к нему были заминированы.

Всего для атаки было выделено около восьмидесяти бойцов (в том числе 12 русских), при поддержке вооруженного двумя безоткатными пушками гусеничного бронетранспортёра, броневика и трёх минометов (2 – 120 мм, 1-82 мм). Выступили в 8 часов утра. В густом тумане долго шли по заснеженной горной дороге, серпантином взбиравшейся в гору. Впереди шли разведчики с миноискателем, русские и двое командиров – Бобан и капитан Перицо Маркович – начальник разведки бригады. К 11 часам колонна вышла на небольшое плато Добро Поле. Туман стал почти непроницаемым – на 10 метров уже нельзя было различить фигуру человека. Подошедшие сербы показали на карте гору Заглавак (высота 1366) и сообщили, что нам ставится задача занять эту высоту и прикрывать выдвинутую на нее технику, а сербы тем временем должны через г.Столац атаковать Джанкичи в лоб. Убеждая нас, что у нас “самая легкая задача” сербские командиры проявляли показавшуюся нам подозрительной живость. Чтобы развеять наши сомнения, они сказали, что сегодня на Заглавке побывала их разведка, и что мусульман там нет. Последнее показалось убедительным. Оставив двух человек для связи и взяв сербов-проводников, Ас приказал двигаться к Заглавку.

Утопая по колено в снегу, в густом тумане, мы минут двадцать осторожно продвигались по довольно ровному полю. Казалось, всё в порядке. Мы уже начали подъем, когда раздалась пулеметная очередь, и над нами засвистели пули. Отряд рассыпался: кто-то залёг за кучами камней (видимо, обозначавших границы частных участков земли), кто-то просто вдавился в снег. Стрельба продолжалась, хотя стрелявшие явно нас не видели – туман стал ещё гуще. Бойцы спешно изготовлялись к бою – передергивали затворы автоматов, готовили тромблоны. Ас принял решение идти вперёд, но, когда он сказал об этом сербам, те возмущенно закивали головами и заявили, что “туда не можно, тамо пуцают!” Махнув на них рукой, Ас приказал развернуться в две “цепи” (по пять человек) и перебежками продвигаться вперед. Сербы так и остались лежать в снегу. Медленно, с трудом перебегая по глубокому снегу, мы продвигались вверх. Стрельба то прекращалась, то начиналась снова – пули свистели то выше, то ниже. Мы не отвечали. Шли молча. Туман уже стал редеть, когда мы, обойдя высоту левее, вышли к ее длинному узкому гребню, поросшему густыми кустами горного дуба. И тут туман резко упал – над нами было голубое небо с ярким солнцем. С матерками, громкими криками, но не стреляя, русские полезли на гребень. Там – никого. Ас поднялся на пригорок, и тут же вокруг него запрыгали фонтанчики пулеметных очередей. Мы ответили тромблонами, и пулемет замолчал. Заглавок был взят. Мы осторожно осматривали неровный, покрытый скалами и изрытый впадинами гребень. Везде были долговременные, с каменными брустверами окопы, огневые точки. На снегу – россыпь свежих гильз, догорают костры – вокруг них ящики, пеньки для сидения. Четыре, пять, шесть… И ещё больше – следов, убегавших по снегу.

Под нами расстилалось, постепенно отступая, море тумана. Вот обнажились склоны: тот, по которому мы шли, и тот, что лежал с другой стороны. На первом ярко чернели в белом снегу фигуры обоих наших “водичей” (стреляй – не хочу), на другом – фигуры удалявшихся мусульман. Они уже вышли за пределы нашего огня, но уходили поспешно – 12 человек… Если бы мы остались с сербами, – вряд ли кто-нибудь из нас ушёл от этих стрелков. Стало предельно ясно: если сербы и не сочинили свою разведку как таковую, то уж здесь-то разведчиков не было со времен прошлой войны. Тем не менее, высота была в наших руках. Мы расположились вдоль гребня и стали ждать, когда подойдут броневики. Ждали три с половиной часа, время от времени обстреливая тромблонами лесок на склоне, куда скрылись бежавшие мусульмане. Техника так и не подошла – у гусеничного броневика заклинило управление и другой “бов” на буксире потащил его назад. Сербская пехота после пятиминутной перестрелки также торопливо отошла. Мы долго ждали поддержки, прислушиваясь к шелесту тяжёлых мин, пролетавших над нашей головой, пока не получили, наконец, приказ на отход. На обратном пути колонну обстреляли, но, к счастью, неточно.

Вернувшись с акции, знакомились с двумя новыми ребятами, приехавшими в наше отсутствие. Обоих ждали давно. Дмитрий Чекалин, альпинист-спасатель, воевал в Приднестровье. Отчаянно храбрый, склонный в безрассудному риску, Дмитрий погиб 10 марта 1993 года в бою под Тузлой, подорвав себя гранатой в окружении врагов. Дима “Румын”, бывший студент-филолог (также побывавший на Днестре), был его полной противоположностью. Осторожный и осмотрительный (порой – излишне) он, однако, обладал веселым оптимизмом, привлекавшим к нему всеобщую симпатию. Хорошие приятели, Чекалин и “Румын” постоянно устраивали шутливые многочасовые споры, слушать которые без улыбки было просто невозможно. Несколько дней после операции 24 числа прошло в ожидании. С одной стороны, ждали новой атаки на Джанкичи, обещанной сербами. С другой, – ожидали прибытия пятидесяти казаков, набранных Ильёй И. в Москве. И вот, 27-го, в Вышеград прибыла первые трое из казачьей “сотни”. Они с первого же дня поселились отдельно от нас, так как, по соглашению, казаки должны были представлять собой отдельное подразделение. Отличие было хотя бы в том, что мы, приезжая в Боснию, вообще не ожидали, что нам будут сколько-нибудь платить (тем не менее, мы получали по 100- 150 дойчмарок в месяц), а казаки договорились заранее на 350 марок. Кроме того, мы ожидали, что казаки каким-то боком вольются к нам в отряд. Но вербовщик, некий Александр “Загребов” (по собственному признанию, бывший лейтенант-особист Советской Армии), смотрел на нас иначе, как на неких “конкурентов”, что привело впоследствии к целому ряду столкновений и неурядиц.

Впрочем, и к нам в отряд прибыл один человек, хотя и весьма неожиданно. Самостоятельно добрался до нас Владимир – “Доктор” из Харькова. Фигурой для нашего отряда он был явно нетипичной. Биолог по образованию (окончил университет), Владимир был крайним украинским националистом, членом ряда украинских политических группировок подобного толка. Но, поскольку он производил впечатление человека весьма серьезного, возражений его вступление в отряд не вызвало. И впоследствии нам не пришлось в этом раскаиваться.

Одним из самых сильных белградских впечатлений стало для нас посещение русской церкви, построенной в годы Белой эмиграции. Священник отец Василий, сын и внук белых офицеров, с радостью принял нас, показал нам маленький музей, что при церкви, благословил на ратный труд. Для многих из нас это была, по сути, первая встреча с историей Белого Дела, с памятью Российской Имперской Армии на Сербской земле. Для меня было большой радостью увидеть своими глазами мемориальное надгробие П.Н.Врангеля, различные (хорошо знакомые по книгам) военные реликвии Белой Армии.

27 декабря отряд получил новое вооружение. Взамен броневика, который сербы решили отдать прибывающим казакам, нам дали два 82 мм миномета, пулемет “МГ” (по немецкому образцу “МГ-43”), мины и стрелковое оружие на новоприбывших бойцов. В течение двух дней производились учения: расчеты минометов под руководством Эдуарда учились обращаться с орудиями, а стрелки пристреливали новое оружие.

Отряд разделился на две части: разведывательно-ударную группу во главе с Асом и минометный взвод под командой Эдика. Общее руководство за отрядом осталось за Асом.

Меж тем интенсивно готовилась новая атака на Джанкичи. Сербов подхлёстывали бои, шедшие последние три дня к западу от Вышеграда, под городом Рогатица. До нас доносились ожесточенная канонада и не менее ожесточенные слухи о мусульманском наступлении и одержанных ими успехах. Позже, правда, известия о неудачах сербов не подтвердились.

Сербская бригада накануне получила подкрепление:

в Вышеград перешла недоформированная “Горажданская” бригада (5-я Подринская) в составе (примерно) двухсот человек, прибыли грузовые “камионы” и зенитные установки. Решительная атака на Джанкичи началась утром 30 декабря. Нас подняли в 3.30 ночи. В темноте сели в заранее загруженные машины и выехали к исходной точке – селу Горна-Лиеска. В составе отряда на операцию вышли 16 человек. Сербская пехота насчитывала больше 100 бойцов при поддержке танка (“Шерман” послевоенной модели), броневика и безоткатной пушки. Со стационарных позиций операцию должны были поддержать четыре артиллерийских и миномётные батареи. Не задерживаясь в Горно-Лиеске, колонна из четырех грузовиков, танка и броневика пошла на Горно-Кочарим, а оттуда – на Джанкичи. Другая часть колонны двинулась в горы в направлении Джанкичи по рогатицкой дороге. На этот раз в целях ускорения движения сербы не высылали вперед “миноловачей” несмотря на прошедший накануне снег, который мог бы скрыть следы постановки мин. Подъехав к опасному, на их взгляд, участку дороги, сербские машины дружно встали. Наш грузовик, шедший в середине колонны, также остановился. Каково же было наше удивление, когда к нам подошел офицер и заявил, что мы должны ехать во главе колонны. Объяснить вразумительно причину такой необходимости он не сумел. Единственное, что приходило в голову к нам по этому поводу, звучало так: “Русских не жалко!” После долгих препирательств мы все же подчинились приказу. Ас пересел из кабины в кузов (“Помирать – так вместе!”). Ехали, сидя на ящиках с миномётными минами, и мрачно шутили по поводу того, как будем пробивать головами брезент, когда взлетим на воздух. На наше счастье, мусульманам не хватило ума заминировать дорогу после нашего нападения 24-го числа. Мы благополучно добрались до Добра Поля и развернулись в направлении Заглавка. Его, кстати, вновь пришлось занимать нам, хотя на этот раз там никого не было. На Заглавке развернули один миномёт. Сербы на лошади втащили безоткатную пушку. После долгих попыток взобрались на гребень “Шерман” и броневик. Сербская пехота пошла на Джанкичи через г.Столац, а Ас с нашими разведчиками двинулся с Заглавка прямо к селу. Для артиллеристов, оставшихся на горе, бой свёлся к ведению огня по видневшемуся в дымке тумана, примерно в километре от нас, селу. Огонь вели, совещаясь с сербскими танкистами, у которых был дальномер. Через нашу голову с воем летели мины и снаряды сербских батарей. Время от времени оживали засевшие где-то на Столаце мусульманские стрелки, и тогда пули визжали по камням совсем рядом с нами, но мы продолжали вести огонь.

Меж тем сербская пехота пошла на Джанкичи прямо по открытому полю. Попав под огонь, сербы залегли и долго вели безрезультатную перестрелку в надежде, что “Шерман” своим огнём подавит огневые точки противника. Но так как среди сербов не было корректировщика, танк разносил своими снарядами дом за домом, в то время как противник засел в окопах и дзотах на окраине села. Подбадривая себя песней, сербы наконец кинулись вперед, но тут же, попав под огонь, вновь залегли. Эта попытка стоила им, однако, дорого. За минуту они потеряли убитыми трёх командиров. Пулями были убиты капитан Перицо Маркович, командир штурмового взвода Мирослав Коич и командир “горажданского” взвода Душан Баранац. Трое бойцов были тяжело ранены. Пока основная часть сербов лезла в бой на окопы, Ас с семью русскими и пятью сербами попытался пройти к селу краем леса. Но и там по ним открыли огонь. Одного из сербов (по имени Шуша) пуля легко ранила в шею, и он, бросив автомат, побежал в тыл. Сделав бросок, группа Аса заняла брошенный мусульманами окоп и двинулась дальше, несмотря на ожесточенный ружейно-пулеметный огонь. Нервничая, противник даже стал обстреливать их из гранатомета – кумулятивные ракеты с треском взрывались в ветвях сосен, летела кора от пуль.

Выйдя к краю леса, в нескольких десятков метров от вражеского “бункера” наши залегли. Впереди было почти голое поле, поднимавшееся вверх к окопам. Идти вперед казалось чистым безумием. Но Ас со словами: “Сейчас я изображу Александра Матросова” (известный герой Великой Отечественной войны, закрывший своим телом амбразуру немецкого дота) бросился вперед. С ним пошел серб по имени Милорад. Остальные прикрыли их огнем, не давая мусульманам высунуться из окопов. Добежав до подножия пригорка, на котором был бункер, Ас и Милорад увидели, как оттуда вылетели, одна за другой три ручные гранаты. Одна из них упала буквально в двух метрах от Аса, и тот едва успел откатиться, чтобы его не задело осколками. Метнув в ответ свою гранату, Ас выскочил на бруствер окопа и увидел двух убегающих “мусликов”. Уложив из автомата одного, Ас стал стрелять в другого, но тот упал в кусты и было неясно, что с ним. Бросив, на всякий случай, туда еще две гранаты, Ас остался в занятом бункере. Сюда же подбежали Саша Кравченко (впоследствии дважды тяжело ранен, живет в Вышеграде), Женя “Одесса”, Василий В., Чаруга и Радье. Едва они заняли позицию, как показалась группа из четырех мусульман, спешно двигавшаяся по просеке вверх на гору (видимо, они бежали из окопов). “Одесса” и Василий уложили по одному из них, двое сумели сбежать. В окопах и на убитых мусульманах нашли ручной гранатомет, пулемет “ПК” с полностью расстреленной лентой на 600 патронов и снайперскую винтовку “СВД” с семью зарубками на прикладе, несколько гранат советского производства. Некоторое время группа Аса удерживала занятую позицию, ведя перестрелку с противником, но, увидев, что Бобан начал отходить, также ушла через лес к Заглавку, не понеся потерь.

Сербы уходили не спеша, угрюмо, – неудача атаки и потери подавляли их. Длинная цепочка бойцов медленно вытекала из-за Заглавка на Добро Поле, где уже ждали грузовики. Наши минометчики прикрывали отход, развернувшись цепью с автоматами в руках. Единственным исключением стал “Птица-Говорун”, бегавший и кричавший, что “нас окружают”, что “надо уходить, а то всех перебьют”. Он даже вспомнил, что он – старший лейтенант запаса Советской Армии, и попытался приказать, но его грубо оборвали, назвали трусом (каковым он, конечно, и был) и заставили лечь в цепь. Через некоторое время, убедившись, что Ас и сербы благополучно вернулись, отошли и мы. Внизу, у машин, русские и сербы толпились вокруг убитых. Баранаца мы не знали, но смерть Перицо и Коича была для нас большой потерей. Перицо Маркович был, пожалуй, наиболее уважаемым нами офицером в бригаде. Позже мы не раз слышали от сербов версии о том, что он был кем-то убит в затылок (его прочили на место командира бригады и он был популярен среди солдат). Перицо был последним в семье – два его брата к тому времени уже погибли на других фронтах.

Мирослав Коич не успел закончить Сараевский университет. Специализировался на истории Киевской Руси. Он не был выдающимся командиром, но от пуль не бегал и человеком был хорошим и честным. Неплохо понимал по-русски и часто заходил в нашу казарму.

Канун Нового года (по новому стилю) отряд встречал в хорошем настроении. Вымывшись в туристическом комплексе “Вышеградска баня”, мы вернулись в город и вдруг заметили, как изменился Вышеград за те два месяца, как мы приехали сюда. Вместо пустынных улиц – много гражданских людей, открытые магазины и кафаны. Вместо керосиновых ламп – яркое освещение, огни частных автомобилей. Новый год встретили с елкой за довольно богатым столом с гостями-черногорцами, со стрельбой трассерами в ночное небо (палил весь город, даже гаубичная батарея послала 12 снарядов куда-то к мусульманам). Всё же не зря, казалось нам, прошёл этот – 1992 год. Мы хотели верить, что год наступающий принесёт нам победу здесь и, возможно, в России. И мы поднимали бокалы шампанского за Нашу Победу, за Нашу Россию, за Наш Отряд.

Сейчас, спустя два года после описываемых событий, многое видится по-иному. Но в коротком рассказе я попытался восстановить то восприятие событий, какое было тогда. Отряд, то увеличиваясь, то сокращаясь (от 10 до 25 человек – так колебался его состав), переезжая с места на место, существовал до ноября 1993 года, когда его знамя сдали в Русскую Церковь, а оставшиеся люди перешли в 3-й РДО. Отряд воевал под Вышеградом до середины февраля 1993 года, потом, до конца марта, – под Тузлой. Дальше он переехал в Подграб и в Сараево. Менялись люди (автор вернулся в Россию в начале апреля 1993 г.), менялись командиры. Были неудачные и удачные бои, трофеи, потери…

Описать всю историю отряда в журнальных статьях сложно, да и не нужно. Это под силу лишь целой книге. Тем более что были и другие отряды – 1-й РДО в г. Требине, 1, 2 и 3 сводные казачьи сотни в Вышеграде, ещё действует 3-й РДО под Сараево.

В заключение хочется сказать только, что мы гордимся нашей принадлежностью к 2-му РДО, внесшему небольшой, но всё же реальный вклад в защиту Сербской Боснии, в сохранение традиций русско-сербского военного братства.


 

ГАЗЕТА АССОЦИАЦИИ ВЕТЕРАНОВ ПОДРАЗДЕЛЕНИЯ АНТИТЕРРОРА “АЛЬФА”
N 4 (32) АПРЕЛЬ 1999 ГОДА


(Source)

 

“КОНТРУДАР”

Когда пишут о Боснийской войне, об участии в ней русских добровольцев и казаков, то у читателя, как правило, складывается впечатление, что в Балканских горах происходили жестокие сражения, сравнимые по масштабу с боями Второй мировой. Меж тем, война скорее напоминала “большой Бейрут”. Все три воюющие стороны не горели желанием умирать “за веру и народ”. Конечно, случались и жаркие схватки, но автору этой статьи почти не довелось в них участвовать. Всё же, как мне кажется, стоит поделиться некоторыми впечатлениями относительно тактики и стиля жизни русских добровольцев в условиях полупартизанской войны.
В конце января 1993 года в городе Вышеграде, что в Восточной Боснии, базировались сразу два добровольческих подразделения: 2-й Русский Добровольческий отряд (прозванный бульварной прессой “Царскими волками”) и “1-я сводная казачья сотня”. Во 2-й РДО, без учёта раненых, насчитывалось 12 человек, а в сотне (также не считая лежащих по госпиталям) около 30 бойцов.
Отношения между двумя подразделениями были достаточно напряжёнными по целому ряду причин. Основной из них являлась некоторая неприязнь, возникшая после неудачного боя под селом Твртковичи в начале января, где из-за “похмельной” корректировки казачьих командиров миномёты русского отряда накрыли казачью цепь, в результате чего один казак и серб-проводник погибли, а ещё один боец остался инвалидом. Руководитель сотни, авантюрист неизвестного происхождения Александр с кличкой-фамилией “Загребов”, до того потерявший четырёх человек на минном поле, куда казаки зашли под его руководством, стремился всю вину свалить на “соседей”.
Не желая иметь дела с “Загребовым”, Камшиловым, Заплатиным и Ко, добровольцы (среди которых также были казаки) держались в стороне от “станичников”. Этому способствовало и полное отсутствие дисциплины в сотне, где пьянство со стрельбой , мордобоями и порками, бросанием ручных гранат прямо из окон казармы было чуть ли не ежедневным явлением, в то время как в РДО поддерживался более-менее строгий порядок. Поэтому многие казаки дневали и ночевали в “русской” казарме, где всегда находили дружеский приём.
Частым и желанным гостем являлся Валентин Савенков по кличке “Дед” — снайпер сводной сотни. “Деду” было за пятьдесят. Родовой казак, уроженец Саратова, он числился казачьим вахмистром. Про себя скромно рассказывал, что служил в войсках КГБ и в ходе подавления восстания в Венгрии был тяжело ранен и “списан” в запас. Валентина безоговорочно уважали как в сотне, так и в отряде. В бою под Твртковичами он, скорее всего, оказался единственным нанёсшим противнику реальные потери. Как рассказывали, рассматривая с горки едва просматривавшееся в утреннем тумане село, “Дед” говорил соседу:
“Вон, гляди! Там, за углом дома, стоит!”
“Где?”
“Да вот же он!”
Дальше говорить было нечего: “Дед” выстрелил, и из-за угла мешком свалился подстреленный мусульманин. А спустя несколько минут такая же участь постигла и другого стрелка противника.
Бой завершился неудачно, и казаки с трудом отошли, унося по глубокому горному снегу своих раненых. Сербы, так и не вступившие в бой, ушли, русский миномётный взвод, расположенный всего в восьмистах метрах от села, остался без прикрытия. Савенков, уходивший одним из последних, успел заметить, что по направлению к роще, с опушки которой били миномёты, двинулась группа мусульман, увидеть которых миномётчики не могли. Несколькими пулями “Дед” вынудил мусульман разбежаться, оставив на снегу три неподвижных тела. К сожалению, вскоре “Дед” при прочёсывании покинутого села был ранен осколками неудачно брошенной товарищем гранаты, и хотя вскоре поправился, выдерживать многочасовые походы по заснеженным горам уже не мог.
Рано утром 24 января 2-й РДО и 1-ю сводную сотню подняли по тревоге. Сообщили, что противник штурмом взял позиции сербов под городом Рудо, находящимся километрах в двадцати (по “воздушной линии”) юго-западнее Вышеграда. Русский отряд уже выезжал туда накануне, когда, застав сербов ночью врасплох, мусульмане убили 12 и взяли в плен около 50 бойцов “Ударной бригады имени царя Душана”, захватив при этом больше десятка орудий и миномётов, а также склады с продовольствием и боеприпасами. Теперь же речь шла о том, что “муслимы” наступают прямо на город.
Оба отряда, а также “интервентна чета” (мобильная рота) поручника Бобана, погрузившись в “камионы”, двинулись по направлению к югославской границе. Прямая дорога от Вышеграда к Рудо шла вдоль Дрины через территорию, контролируемую “Гораждакской” группировкой противника. Поэтому ехать пришлось по территории Сербии, сделав 60-километровый крюк.
Город Рудо расположен на берегу реки Лим, прямо на границе с Сербией. Когда мы подъехали к городу, у моста через реку, разделяющую собственно сербскую и “боснийскую” территории, стояла толпа людей, стремящихся попасть на противоположный берег. Это были жители Рудо, напуганные наступлением противника. С противоположной стороны расположился бронетранспортёр сербской полиции с десятком полицейских, приветствовавших нашу колонну.
Рудо, известный со времён прошлой войны как одна из основных баз партизан Тито, встретил нас пустынными улицами и кладбищенской тишиной. Окна и двери наглухо заперты. После нашего прибытия радостный женский голос из установленных на улицах громкоговорителей местного радио оповестил жителей, что в город вошла “русская чета”, и теперь беспокоиться не о чем.
Казаков разместили в казармах воинской части на окраине города, а добровольцев — в городской гостинице. На военной базе кипела лихорадочная деятельность. Там мы увидели несколько танков (“Т-34” и “Т-55”), бронированные зенитные установки “Праги”, тяжёлые гаубицы и десятки снующих туда-сюда ошалевших ополченцев. На фоне этой суеты прибывшие подкрепления смотрелись довольно жалко: четыре десятка русских с двумя миномётами, десятка три сербов, два БРДМ (казачий и сербский) и зенитная трёхствольная 20 мм установка (“троцивац”) в кузове грузовика, которую также обслуживал казачий рассчёт.
Где противник и сколько его — ответа на эти вопросы мы не получили.
К следующему утру обстановка не прояснилась. Передовые посты “союзничков” едва отходили на 3 километра от города, располагаясь в селе Мрсово. Здесь нам с “круглыми глазами” поведали о “двух сотнях зелёных береток” (мусульманский спецназ), готовых к броску на город.
Дальше двинулись только новоприбывшие — всё “рудовское войско” осталось в селе. Пошли вдоль реки Лим. Дорога здесь идёт по самому берегу, то и дело ныряя в многочисленные тоннели. А справа над ней нависают горы — не очень высокие, но довольно крутые. Естественно, что в каждом тоннеле мерещится засада, на каждой горе — снайпера. Здесь, перед первым тоннелем, отряд разделился. Прямо по дороге двинулись самые отчаянные — командир 2-й РДО “Ас” с тремя своими и несколькими казачьими разведчиками и казачьим броневиком. Остальные казаки, под руководством полупьяного (для храбрости) “Загребова”, пошли через горы в обход. Миномётчики и зенитка застряли, дожидаясь, когда сербский бульдозер расчистит завалы в тоннелях (их построили сами сербы). Через некоторое время двинулись вперёд и они. “Интервентна чета” со своим броневиком почтительно держалась позади.
Продвигаясь вперёд, разведчики осторожно осматривали тоннели, а затем, выйдя к селу Тиговиште, пошли к домам, поминутно ожидая шквального огня противника. Однако село оказалось пустым, — мусульмане как будто “испарились”. “Ас” принял решение идти дальше, чтобы разведать обстановку в районе Сетихово (местность, где вдоль дороги одно за другим расположены три села: Села Поле, Хамзичи и Равно Село). Но и там противника не обнаружилось. В Сетихово располагались штаб и склады сербского батальона, который был “отброшен” атакой противника. В помещении штаба горел свет, пищала не выключенная ранцевая радиостанция. Окна были широко распахнуты и на грядках огорода отчётливо просматривались отпечатки ботинок сбежавших штабных “вояк”. Не тронутыми остались две автомашины, продовольственный склад (а ведь мусульмане в то время испытывали трудности с продовольствием!). На позициях, ранее занимаемых сербами, разведчики нашли ящики с консервами, ящик гранат и затвор пулемёта. Сербы, надо полагать, поддавшись панике, просто-напросто поголовно сбежали с позиций, в то время как мусульмане даже и не догадывались о том, что перед ними никого нет. Убедившись, что на подходе миномётчики и зенитка, разведка двинулась дальше — к селу Доня Стрмица. Миномётный взвод также не задержался бы в Сетихово, если бы не неожиданный инцидент. Пока сметливые добровольцы загружали в машину банки варенья, обнаруженные в сербском штабе, по рации раздался мужественный вопль “Загребова”, который, подойдя со своим отрядом со стороны гор, приказывал казакам атаковать село. Связываться с Асом он, видимо, считал ниже своего достоинства, поэтому о ходе операции ему ничего не было известно.
Явившись в село, Александр первым делом накинулся на группу сербов-добровольцев, только что подошедшую и выдвигавшуюся на поддержку разведчикам Аса. “Загребов” заорал, что сербы трусы, что он “покажет им, как надо воевать”, после чего стал стрелять из своего автомата прямо под ноги оторопевшим “войникам”. Дальше — больше: пошатываясь, “Загребов” подошёл к машине миномётчиков и, заметив в кузове бутылку марочного “рислинга” (найденную в штабе), вытащил её и разбил об асфальт с криком, что все добровольцы — алкоголики и что он “всех разоружит”. Его едва не пристрелили, после чего казаки, вымотанные тяжёлым маршем по горам, расположились на отдых, а миномётчики выехали вперёд и заняли огневую позицию у сожжённой во время предыдущего “напада” сербской “Праги”.
Разведчики, скорректировав огонь миномётов на Доня-Стрмицу, после незначительной перестрелки прошли и это село, но у Горно-Стрмицы были остановлены плотным огнём противника. Перед этим досадно упустили трактор, поспешно уезжавший в сторону врага, — расчёт зенитки, подошедшей к разведчикам, не смог попасть по быстро скрывшейся цели.
Бой разворачивался в невыгодных для наступающих условиях. Кроме десятка добровольцев и казаков, к передовой группе подошли 7 сербов-”гораждаков” (бывшие жители города Горажде, сумевшие спастись во время резни, учинённой там мусульманами сербскому населению). Но даже при поддержке огня миномётов и зенитки продвинуться вперёд было сложно — по наступающим вели огонь несколько десятков солдат противника. Пулей крупнокалиберного пулемёта был тяжело ранен один из сербов, другому попал в ногу осколок зенитного снаряда, которыми щедро поливала подходы к селу зенитная установка врага. Лишь после того, как к боевой линии подтянулась основная группа казаков, наши попытались при поддержке казачьего броневика продвинуться вперёд. Едва “бов” (как его называли сербы) выехал из-под прикрытия, как около него одна за другой разорвались две противотанковые ракеты. Один вражеский солдат бесстрашно выскочил прямо на середину дороги и, встав на одно колено, прицелился в броневик из “Мухи”. Однако пуля, выпущенная из снайперки казаком Мишей, срезала его раньше, чем он успел выстрелить.
Огонь противника постоянно усиливался. Разведчики из-за неисправности рации лишились возможности корректировать миномётный огонь, до того успешно “гулявший” по брустверам вражеских окопов. Решили ждать подкрепления от сербов, которые пообещали прислать танки. Однако ни танков, ни даже четы Бобана не дождались. Перестрелка продолжалась почти до темноты, когда русские решили отойти к Сетихово. И вот тут… они увидели, как к селу осторожно подползают 3 танка и с десяток грузовиков, набитых сербскими солдатами. Причём эти “подкрепления” отказались идти за пределы села, заявив, что они “свою задачу выполнили” (“гораждаки” предлагали вернуться и с помощью танков отбить сёла, потерянные за неделю до того).
Потом по сербскому телевидению, в вечернем военном обозрении, передали, что “сербы контрударом отбросили противника от города Рудо”.
Мы смеялись.
Не то, чтобы очень весело, но смеялись…


Author: Игорь Стрелков
“КОНТРУДАР”
1(214)
Date: 7-1-98